Հայաստան

ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ ЕГИШЕ ЧАРЕНЦА.

armancharenz — Wed, 02 Dec 2009 05:26:43 GMT

Егише Чаренца – величайшего армянского поэта послеоктябрьского периода – арестовали 27 июля 1937г., хотя в НКВД Арм. ССР уже с февраля 1935г. на него было заведено следственное дело. В течение 1935-1936гг. поэта неоднократно вызывали для дачи показаний, с него взяли подписку о невыезде из Еревана до начала судебного процесса. Чаренцу инкриминировалось создание в Ереване подпольной националистической организации, целью которой было свержение советской власти в Армении, и покушение на жизнь вождей пролетариата. До Чаренца были арестованы другие руководители этой «организации»: ее глава – Нерсик Степанян, писатели – Аксель Бакунц, Алазан, Мкртыч Армен, Норенц и др. Все это дело было сфабриковано органами внутренних дел для устрашения либерально настроенной армянской интеллигенции, так как в действительности никакой подобной организации не существовало. И спустя годы всех обвиняемых по этому делу реабилитировали посмертно. Но в 1934-1936гг. Агаси Ханджян, будучи первым секретарем ЦК КП Армении, сумел защитить Чаренца от прямого ареста.

Однако после убийства органами НКВД самого Ханджяна в Тифлисе, которое преподнесли народу как самоубийство, Ханджян был объявлен левотроцкистом, руководителем антисоветской группировки, врагом народа. Таким образом, Чаренц не только остался без защиты, но к ранее предъявленным обвинениям прибавилась еще и дружба с Ханджяном. Его исключили из Союза писателей, посадили под домашний арест. Единственным из современников, не побоявшимся встреч с Чаренцем, был поэт Аветик Исаакян, который, сразу после приезда в Армению в декабре 1936г., постоянно встречался с Чаренцем, пока его не арестовали. Исаакян и Чаренц близко подружились в 1924г. В то время Исаакян был политэмигрантом и постоянно с 1920г. жил в Венеции, а Чаренц, молодой, но уже известный поэт, искренне увлеченный идеалами Октября, впервые в жизни был направлен в творческую командировку в культурные центры Европы. И в первую очередь он поехал в Венецию, туда где жил Исаакян.

Два армянских поэта разных поколений, разных мировоззрений: один – национал-патриот, один из идеологов армянской революционной партии Дашнакцутюн, эмигрировавший из Армении еще в 1911г. и не принявший ни большевистскую революцию, ни советизацию Армении в 1920г., в своих творческих воззрениях был поборником традиционного классического направления поэзии, далекий от формалистических исканий.

Другой же - Чаренц, был рожден и как поэт, и как личность Октябрем, с оружием в руках боролся за установление Советской власти в Армении, стал первым поэтом в Армении, воспевающим революцию, ее идеалы, образ Ленина. В начале 1920гг. Чаренц провозгласил «Манифест трех», которым он как бы перечеркнул всю классическую армянскую литературу, и объявил ее консервативной и антинародной, провозгласил с приходом советов новую октябрьскую эру, а своей персоне отвел главенствующую роль, в строительстве культуры нового общества.

Вот с такими настроениями Чаренц посетил Венецию. Его каждодневные встречи и долгие беседы с патриархом армянской поэзии многое изменили в его восторженных и, порой, просто младенческих взглядах молодого пролеткультовца. Будучи человеком сверходаренным, не по годам начитанным, он всю жизнь стремился к новому, искал гармонию в хаосе истории. И немалую роль в пересмотре левых, вульгар-социалистических взглядов сыграл Исаакян. Правда, после возвращения в Армению в 1925г. Чаренц еще в силу пролеткультовской инерции написал тенденциозную поэму об Исаакяане – «Элегия, созданная в Венеции» - в которой объявлял Исаакяна недругом новой власти, романтиком-утопистом, старцем, мечтающим о возврате патриархальной Армении, человеком, которому чужда была новая, «счастливая» жизнь Армении, а социализм он именовал несбыточным бредом, который в будущем улетучится как «тяжелый сон». Старания большевиков виделись ему разрушительными, неприемлимыми для армянского народа и т.д.

Заочная полемика между Чаренцем и Исаакяном в поэме кончалась прямой угрозой для Исаакяна: «Если ты не приемлешь нашу жизнь – новую, советскую, то останешься чужд свему народу, а народ отвергнет тебя, и навеки останешься ты на чужбине...».
Когда Исаакян после долгих лет политической эмиграции в декабре 1936г. навсегда вернулся на родину, его встретил уже другой Чаренц.

Крушение многих иллюзий, порожденных лозунгами Октябрьской революции ничего не оставили от былого революционного энтузиазма Чаренца, от его восторга перед идеями пролетарской революции. И ко всему прибавилась тяжелая действительность сталинских лет, тотальный страх, доносы и преследования любых проявлений инакомыслия.

Чаренц искренне упрекал Исаакяна: «Зачем ты приехал- Я думал сам выехать отсюда, быть рядом с тобой и вместе бороться против этой лжи, против разрушения вековых устоев нашего народа, против фальсификации истории Армении».

И, конечно, ни слова об «Элегии, созданной В Венеции». А Исаакян хорошо понимал мотивы, побудившие Чаренца написать такую прямолинейную поэму. В конечном счете все, что приписывал Чаренц Исаакяну, на самом деле исходило из его уст. Но в то время такая поэма могла сойти за открытый политический материал, на обвинительный акт против поэта-эмигранта, живущего в Венеции. И одному Богу известно, какую роковую роль могла бы сыграть поэма в жизни Исаакяна, особенно в конце 1930гг., когда поэт вернулся на родину, если бы не его огромная популярность и всенародная любовь к нему.

Начиная с 1930гг., Чаренц очень многое пересмотрел в своем творчестве. Его последний поэтический сборник, озаглавленный «Книга пути» (1933г.) – это уже новый взгляд на историю Армении, возвращение к своим национальным корням. Он уже не низвергал, а наоборот, возвеличивал историю Армении, и «Книгу пути» Чаренцу не простили. Во-первых, был уничтожен весь ее первый тираж, и только после цензорской обработки вышел второй. Но со дня выхода книги в свет «блюстители порядка» искали явные и неявные причины, чтобы дискредитировать автора. То им казалось, что в поэме Чаренца «Ахиллес и Пьерро» показана закулисная борьба между Сталиным и Троцким, где явное предпочтение отдавалось последнему. То казалось, что в поэме «Видение смерти» восхваляется национально-освободительная борьба армян, и Чаренца выставляли реакционным националистом и т.д. А последняя точка в печальной истории была поставлена тогда, когда Чаренц наивно доверился двум своим друзьям и рассказал о том, что в одном из стихотворении сборника, в стихотворении «Завет», он составил акростих по вторым буквам каждой строки: «О, армянский народ, твое спасение в единении всех твоих сил». А это, как известно, знаменитый призыв дашнакской партии, имеющей конечной целью создание «Свободной, независимой и единой Армении».

Арест Чаренца давно назревал и мог произойти со дня на день. Вот как описывает его арест сын Исаакяна – Виген Аветикович в своих воспоминаниях об отце:

«Ранним утром (в конце июля 1937г.) к отцу пришла Изабелла (жена Чаренца – А.И.) очень взволнованная, вся в слезах. Мы поняли, что случилась большая беда.

Изабелла рассказала, что Чаренц с ней и двумя дочерьми гостил у одного друга в его загородном доме на Норкских высотах. Было очень жарко, и Чаренц с детьми с утра гулял в саду. Ближе к полудню подъехала черная машина, из нее вышли двое в форме сотрудников НКВД и спросили у нее, где Чаренц. Изабелла ответила, что он с детьми в глубине сада. Они подошли к нему: «Товарищ Чаренц, в связи с рассмотрением Вашего дела Вас вызывают в НКВД».

Чарец сразу все понял. Он сказал: «Я знаю, что больше я сюда не вернусь, поэтому прошу и мою семью взять со мной в Ереван, домой». Ему не отказали. Все вместе они сели в машину. Старшая, Арпик, сидела на коленях отца, младшая, Анаит, на моих. Всю дорогу Чаренц молчал и, склонив голову, грустно смотрел в глаза Арпик, как будто хотел навсегда запомнить ее образ.

Дома Изабелла не допустила, чтобы Егише попрощался с ней и детьми: «Ведь ты должен вернуться, а прощание – плохой знак». И он ушел, в чем был – в легкой белой сорочке. Успел только снять золотые часы и передать жене: «Они могут тебе пригодиться». И тут сопровождающие попросили его: «Товарищ Чаренц, если можно, дайте нам на память по одной книге с вашим автографом». Чаренц им не отказал. Когда он протянул им свои книги, что-то блеснуло в его глазах. Это был луч победы. Он понимал, что поэзия его непобедима. И лишь обняв жену, он быстро вышел. Секунду спустя Изабелла выскочила на балкон и увидела, как он сел в машину и скрылся из виду. Тут она поняла, что больше его никогда не увидит». Рассказав об этом Изабелла опять зарыдала, прижавшись к отцу».

Это было лишь начало великой трагедии Чаренца. Вскоре после этого Изабеллу выселили из квартиры, дав ей и детям для жилья маленькую каморку, конфисковав все рукописи и библиотеку поэта.

Исаакян тяжело переживал арест Чаренца. С балкона дома, где он жил в те годы, была видна крыша дома Чаренца. Между домами шумел старый сад, где по вечерам допоздна гулял Исаакян с Чаренцем, во время его домашнего ареста. Их непременно сопровождала любимая собака Исаакяна – сеттер по кличке «Джеки».

Исаакян сидел в углу на балконе и молча курил, глядя в пустующие аллеи. Что он мог сделать, старый одинокий человек, когда все боялись с ним даже общаться. Да и сам поэт каждый миг ждал звонка оттуда.

Прошло два месяца, и как-то Изабелла вновь зашла к Исаакяну. О чем они говорили, Исаакян никому тогда не сказал.

А тем временем репрессивная машина продолжала свою адскую работу. Не успела Изабелла прожить на новом месте два недели, как в начале ноября ее прямо на улице, у трамвайных линий, насильно втолкнули в машину и отвезли во внутреннюю тюрьму НКВД. Дети поэта остались сиротами. Младшую взяла бабушка, а старшую определили в детдом.

Годы спустя, когда кончилась война и многое увиделось в другом свете, Исаакян сбросил завесу тайны с последнего посещения Изабеллы в октябре 1937г.

Оказывается, когда Изабелла получала в тюрьме белье Чаренца для стирки, один из стражников передал ей тайком письмо от него. Оно было предназначено Исаакяну и написано на белом носовом платке карандашом. Это письмо и доставила Изабелла. Исаакян хранил его как самую дорогую реликвию, изредка доставая и показывая самым доверенным людям. Этот платок и поныне хранится в собрании рукописей семьи Исаакяна. Но главная ценность платка заключается в том, что на нем написано последнее стихотворение Чаренца. И это стихотворение посвящено Аветику Исаакяну. Чаренц пишет: «Дорогой Аветик, внизу пели твою песню, - сердце мое переполнилось, и я написал следующий стих, прими как посвящение и привет...».

Года идут, и тем смиреннее,
Тем благоговейнее и сердечнее
Я склоняю пред тобой
И любовь, и сердце, и лиру.

Уж эта мечта несбыточная
Иметь песнь такую наивную,
Чтоб очаровала она дитя
И проникла в душу старика.

Сердце твое может возгордиться,
Что повинуясь сердцу его,
Ты песнь дал народу,
Чтоб ею он бессмертие обрел.

О, как бы я хотел иметь
Хоть одну песнь такую задушевную,
И на камнях кельи моей ее высечь
И чтоб она навеки там осталась.

И пришли бы поколения,
Прочли бы песнь мою задушевную
На камнях кельи моей,
И песнь эту тебе бы я посвятил.

27.11.1937 Тюрьма, ночь.

(Подстрочный перевод).

За стихотворением следовало следующее, последнее признание поэта: «Вот так, дорогой Аветик. Духом я ясен и бодр, лишь забота о семье душевно гнетет и гложет меня. И это я оставляю Господу и армянскому народу. 6.10.1937, тюрьма».

Через шесть недель, накануне дня советизации Армении – 27 ноября 1937г., тюремные врачи констатировали смерть заключенного Егише Чаренца, наступившую вследствие катарального воспаления легких и общего истощения организма в больничной палате внутренней тюрьмы НКВД г. Еревана. Узников этого здания не принято было хоронить. И ночью тело поэта погрузили в машину с надписью «Хлеб», отвезли по направлению Гарнинских высот и тайком закопали в горной местности. Могила поэта до сих пор неизвестна.

Аветик Исаакян, доктор филологических наук, директор института литературы им. М.Абегяна НАН РА

Եղիշե Չարենց [wikipedia]

Armen — Mon, 12 Oct 2009 13:02:30 GMT

Եղիշե Չարենց (1897 - 1937) ծնվել է 1897, մարտ 1 (նոր տոմարով՝ մարտ 13), Կարսում - Ծնունդը՝ ըստ «Չափաբերական մատյանի»: Հայրը՝ Աբգար Մարգարի Սողոմոնյան, մայրը՝ Թեկղե Ավետիքի Միրզայան:

Ծնողները ծագումով Մակուից էին, այդ իսկ պատճառով նա ևս երբեմն իրեն մակվեցի է համարել՝ «Հայրենիքս է Խանի Մակուն», «Բանաստեղծ՝ ծնված Մակու քաղաքում»:

Հայրը պարսկահպատակ էր և զբաղվում էր առևտրով: Եղիշեից բացի ուներ ևս վեց երեխա՝ Աշխեն, Մարիամ, Աննա, Գեղամ, Սերոբ, Սողոմոն:

Սողոմոնյանների ընտանիքը 1883 թվականին Մակուից գաղթել է Կարին (Էրզրում), այնուհետև այնտեղից՝ Կարս: Չարենցի հայրը մահացել է 1918 թվականին, մայրը՝ 1932 թվականին:

Մինչև 1910 թվականը

1897, մարտի 13: Կարսում, գորգավաճառ Աբգար Սողոմոնյան-Մարգարյանցի (Աբգար աղա) ընտանիքում ծնվում է ապագա բանաստեղծ Եղիշե Սողոմոնյանը:
1904 կամ 1905թ.: Սովորում է (հավանաբար) Ջ. Ջամբազյանի մասնավոր դպրոցում:
1906, հոկտեմբերի 15: Պաշտոնապես բացվում է Կարսի ռեալական ուսումնարանը:
1908-1912: Սովորել է ծննդավայրի ռեալական ուսումնարանում: Այստեղ է փոխադրվել քաղաքային ռուսական կամ հայկական ծխական դպրոցից: 1921-ին լրացրած կուսակցական հարցաթերթիկում նշում է, որ ստացել է «Միջնակարգ դպրոցի 5-րդ դասարանի կրթություն»: Այլ առիթներով գրում է 4-րդ դասարանի կրթություն: Այդ տարիների մասին Աշոտ Փալանջյանը իր «Դպրոցական տարիներին», հուշապատումում գրում է «Եղիշե Սողոմոնյանը դպրոցի առաջադեմ աշակերտներից էր: Պատմության, աշխարհագրության, ռուսաց և հատկապես հայոց լեզվի առարկաներից նա միշտ ստանում էր լավ գնահատականներ... Հայ հին ու նոր գրականության ասպարեզում գրեթե մրցող չուներ... Շատ էր սիրում ժողովրդական բանահյուսությունը»:
[խմբագրել]
1910-ական թվականներ

1910: Ռեալական ուսումնարանի աշակերտների ջանքերով հրատարակվում է «Գարուն» ալմանախը, որի մեջ տպագրվում է տարվա չորս եղանակներին նվիրված Չարենցի ոտանավորների շարքը:
1912, հուլիս: Թիֆլիսի «Պատանի» ալմանախում Եղիշե Սողոմոնյան ստորագրությամբ տպագրվում է «Ծաղիկները հեզ թեքվում են քամու օրորի տակին» բանաստեղծությունը: Հեղինակը դժգոհ էր, քանի որ խմբագիրը 40-50 տող բանաստեղծությունից թողել էր 8 տող:
1914: Կարսում, Շ. Կ. Սուրենյանի «Արևագալ» տպարանում լույս է տեսնում Չարենցի անդրանիկ «Երեք երգ տխրադալուկ աղջկան» ժողովածուն՝ նվիրված բանաստեղծի առաջին մտերմուհիներից մեկին՝ Աստղիկ Ղոնդախչյանին: Ըստ Գևորգ Աբովի հուշերի Չարենցը գրքի տպագրման մասին ասել է. «Երեք երգը...» տպելու համար դեսից-դենից մի քիչ փող ձեռք գցեցի, թուղթ առա, տպարանի պայմանավորվեցի ու լույս տեսավ, չնչին տիրաժ ուներ... Մի մասը տվի մեր Կարսի գրախանութը, մի մասն ընկերներս ձեռքի վրա ծախեցին, մի մասն էլ ուղարկեցի ուրիշ քաղաքներ, ինչ եղավ` չիմացա»:

Եղիշե Չարենցին նվիրված ՀՀ փոստային նամականիշ

Գրքի վրա արդեն գրված էր Չարենց գրական անունը: Ինքը Գուրգեն Մահարուն հետագայում պատմել է, թե Կարս էր եկել Չարենց ազգանունով մի բժիշկ, որի ցուցատախտակի «Չարենց» մակագրությունն էլ վերցրել է: Պատանեկան տարիների մտերիմները այլ բացատրություններ էլ են տալիս: Ըստ Կարինե Քոթանճյանի՝ բանաստեղծը Չարենց է վերամկրտվել, որովհետև մանկուց եղել է չար երեխա: Նրան այնքան են չար ասել, որ Չարենց էլ մնացել է: Իսկ Անուշավան Ջիդեջյանը (Վիվան) բանաստեղծի կողմից վկայել է, որ Չարենց անունն առաջացել է Ալեքսանդր Պուշկինի «Անչար» ոտանավորի հնչունական տեղաշարժերի հետևանքով:
1915, փետրվար: Կարսում գրում է «Կապուտաչյա հայրենիք» պոեմը: Լույս է տեսել նույն թվին, Թիֆլիսում:
1915 - Կարսում ավարտում է «Տեսիլաժամեր» շարքը:
1915, օգոստոս: Զինվորագրվում է հայ կամավորական 6-րդ գնդին, որը շուտով միավորվում է 7-րդ գնդին և վերակազմավորվում որպես 7-րդ գունդ: Հրամանատարը իշխան Հովսեփ Արղության Երկայնաբազուկն էր: Ըստ Գևորգ Աբովի հուշերի` այս կապակցությամբ Չարենցն ասել է. «Հայրս ինձանից բոլորովին ձեռք քաշեց, երբ առանց իրեն հարցնելու ֆրոնտ գնացի»:
1915, սեպտեմբերի 30: Կազմվել է ճակատ մեկնող հայ կամավորականների գնդի ցուցակը: 6-րդ գումարտակը Վանի շրջանում պատրաստվում է մարտերի և մինչև դեկտեմբեր ծավալել մարտական գործողություններ: Չարենցը մասնակցել է Թափառեզի, Սուլդուզի մարտերին:
1916: Պատերազմի սարսափների զգացողությամբ 1915-1916-ին գրեց «Դանթեական առասպել» պոեմը, որը 1916-ին լույս տեսավ Թիֆլիսում: Պոեմը տեղագրված է՝ «Տաճկաստան-Պարսկաստան, ռազմաճակատ»: Ուներ ձոն՝ «Միհրան Մարգարյան, Ստեփան Ղազարյան և Աշոտ Միլիոնչյան նահատակ ընկերներիս, որ ընկան սրբազան մարտում Սրբազան և սիրուն Հայրենիքի համար»:
1916, սեպտեմբեր: Ընդունվում է Մոսկվայի Շանյավսկու համալսարան: 1921-ին լրացրած կուսակցական հարցաթերթիկում գրում է, որ 2 տարի սովորել է Մոսկվայի ժողովրդ. (Շանյավսկոգո) համ.:
1916: Մոսկվայում գրում է «Վահագն» և «Աթիլլա» պոեմները, ավարտում է «Հրո երկիր» գրքից» շարքը:
1917, փետրվար - Շանյավսկու համալսարանի ուսանողների խմբում մասնակցել է Բուտիրյան բանտից քաղբանտարկյալների ազատագրմանը: Ավարտում է «Ծիածանը» շարքը, որը լույս է տեսնում նույն թվին: Գիրքն ուներ ձոն՝ «Իրիկնային քրոջս - Կարինե Քոթանճյանին»: Կարինե Քոթանճյանը իր հուշերում գրում է. «Այդ օրերին Չարենցը գրում էր «Ծիածանը»: Ինձ ոչինչ չէր ասել մինչև ավարտելը, հետո բնագիրը տվեց ինձ և խնդրեց կարդալ միասին: Նույն օրերին նա հորից ստացավ ծանրոց: Հայրը գրել էր, որ դրամ չի կարող ուղարկոլ, ուղարկում է գրպանի դանակներ և պարսկական փուշիներ: Մեծ էր Եղիշեի ուրախությունը: Մոսկվայում նա շատ սուղ էր ապրում և հետո մտածում էր խնայած դրամներով հրապարակել «Ծիածանը»:
1917, մարտ: Գրում է «Հեռացումի խոսքեր» բանաստեղծությունը Մոսկվայում:

Եղիշե Չարենցի պատկերով ՀՀ թղթադրամ
1917 - Թիֆլիսի Գոլովինսկի պողոտայի վրա գտնվող «Մի բաժակ թեյ» թեյարան - սրճարանում Չարենցը տեսնում է Վահան Տերյանին, որը նրա գրական կուռքն էր: 1912-ին Կարսում գնել էր նրա «Բանաստեղծություններ» գիրքը: Տերյանին Չարենցը համարում էր «Մի ամբողջ կուլտուրա»: Ամբողջ կյանքում Տերյանի գրական ու մարդկային ներկայությունը ուղեկցել է նրան: Իր հերթին Տերյանը ևս ճանաչել է Չարենցին: 1919թ. դեպքերի մտաբերումով Ա. Կարինյանը գրում է, որ Տերյանը «… համենայն դեպս գտնում է, որ նորագույն բոլոր հայ բանաստեղծների շարքում ամենից տաղանդավորը Եղիշե Չարենցն է:

- Այսօր հատկապես, առայժմ գոնե, Եղիշե Չարենցն է միակ իսկական պոետը կովկասահայ իրականության մեջ»:
1917: Ավարտում է «Հարդագողի ճամփորդներ» բալլադը, որ նվիրել է «սիրելի Վիվանին»:
1918, սկիզբ: Թուրքական հարձակումների ուժեղացման հետ, Աբգար աղայի ընտանիքը մշտապես բնակություն է հաստատում Մայկոպում: Նույն թվականին Չարենցն այցելել է ծնողներին և մասնակցել Հյուսիսային Կովկասի քաղաքական իրադարձություններին:
1918, փետրվար: Ավարտում է «Ազգային երազ» պոեմը:
1918, փետրվար-մարտ: Գրում է «Ողջակիզվող կրակ» շարքը «Իրիկունը» ենթաշարքի բանաստեղծությունները:
1918, հուլիս: Գրում է «Ողջակիզվող կրակ» շարքի «Վերադարձ» բանաստեղծությունը:
1918, հունիս-հուլիս: Գրում է «Սոմա» պոեմը, Ցարիցինի տակ:
1918: Հավանաբար հուլիսից հետո է գրում «Ամբոխները խելագարված» պոեմը:
1918, դեկտեմբեր- Թիֆլիսում լույս է տեսնում «Սոմա» պոեմը:
1919, սեպտեմբեր: Կարսը և նահանգը թուրքերից ազատագրվելուց հետո՝ նշանակվում է արել Կարսի մարզի Բաշքյադիկլար գյուղի դպրոցում:
1919, հոկտեմբերի 18: Հայաստանի գրական ընկերությունը Երևանում կազմակերպում է Չարենցի ստեղծագործության քննարկում: «Մի նոր բանաստեղծ» նյութով խորհրդարանի դահլիճում զեկուցում է հանրային կրթության և արվեստի նախարար Նիկոլ Աղբալյանը: Չարենցն այդ գրական միջոցառմանը ներկա չի եղել և այդ մասին տեղեկացել է մամուլից:
1919, դեկտեմբեր: Հեռանում է Բաշքյադիկլարից:
1919: Թիֆլիսում լույս է տեսնում «Ամբոխները խելագարված» պոեմը:
1919-1920: Գրում է «Ողջակիզվող կրակ» շարքի «Առավոտ» ենթաշարքի բանաստեղծությունները:
[խմբագրել]
1920-ական թվականներ
1920, սկիզբ: Նշանակվում է Հայաստանի Հանրապետությանհանրային կրթության և արվեստի նախարարության հատուկ հանձնարարությունների կոմիսար: Ըստ Նիկոլ Աղբալյանի «Եղիշե Չարենցն ու ես» հուշի՝ «մի պաշտոն «անձնական քարտուղար»»: Նշանակման հրամանը ստորագրել է նախարար Նիկոլ Աղբալյանը: Այդ աշխատանքից իր դիմումի («Խնդիր») համաձայն ազատվել է նույն թվականի հունիսի 1-ին: Ազատման հրամաննն ստորագրել է նախարար Գ. Ղազարյանը:
1920, փետրվար: Գրում է «Էմալե պրոֆիլը Ձեր» (Գալանտ երգեր) շարքը, Երևանում` Արմենուհի Տիգրանյանին ընծայականով:
1920, մարտի 9-10: Գրում է «Նորից` Արմենուհի Տիգրանյանին» շարքը` ձեռագիրը նվիրելով բանաստեղծուհուն:
1920, մայիսի 1: Մասնակցում է բոլշևիկյան ցույցերին:
1920, մայիսի 16: Երևանում գրում է «Վահան Տերյանի հիշատակին» բանաստեղծությունը:
1920, մարտ - հունիս: Գրում է «Բոլորին, բոլորին, բոլորին (երեք ռադիոպոեմ)» գիրքը, որի մեջ զետեղված էին «Նաիրի երկրից», «Դեպի ապագան», «Բրոնզե թևերը կարմիր գալիքի» պոեմները: Լույս է տեսնում նույն թվին, Երևանում:
1920, կեսերին:Դաստիարակ-ուսուցիչ է Երևանի հիվանդ երեխաների ամերիկյան մանկատանը կից դպրոցի 3-րդ դասարանում:
1920, հուլիս: «Հայաստանի կոոպերացիա» պարբրականի 12-րդ համարում տպագրվում է նույն թվին Երևանում գրած «Մորս համար գազելը»:
1920, հոկտեմբերի 6: Երևանում գրում է «Մահվան տեսիլ» բանաստեղծությունը` «Սիրելի Դավիթ Անանունին» ընծայականով:
1920, դեկտեմբերի 15: Աշխատում է որպես ՀԽՍՀ լուսավորության ժողովրդական կոմիսարիատի արվեստի բաժնի վարիչ: Այդ պաշտոնում մնացել է մինչև 1921թ. հունիսը: Եղել է նաև լուսժողկոմիսարիատի կոլեգիայի անդամ:
1920 - Դիմել է ընդունվելու կոմունիստական կուսակցության շարքերը: Չարենցին տրվում է ՀԿ(բ)Կ 570 համարանիշի կուստոմսը՝ Աղասի Խանջյանի ստորագրությամբ: ՀԿ(բ)Կ Երևանի կոմիտեի որոշմամբ Չարենցը կուսակցությունից հեռացվել է 1926թ. սեպտեմբերի 7-ին՝ նախորդ օրը նրա նկատմամբ կալանավորման կանխարգել միջոց կիրառելուց հետո:
1920: Գրում է «Երգ ժողովրդի մասին» պոեմը:
1921, հունվարի 21: Երևանի և Էջմիածինի գավառների դպրոցական աշխատողների համագումարում հանդես է գալիս «Արվեստի բաժնի մասին» զեկուցումով:
1921, փետրվար 21- ապրիլ 4 - Ղամարլուի (Արտաշատ) ճակատում ծառայել է Յանիչևսկու գլխավորած զինվորական գործող ջոկատում՝ շարքային կարմիրբանակային, վերջում «Ազատամարտ» զրահագնացի քաղղեկ:
1921, մայիս-հունիս: Երևանում գրում է «ՈՒթնյակներ արևին» շարքը
1921, հունիս: Ամուսնանում է Արփենիկ Տեր-Աստվածատրյանի հետ: Ծնվել է Նախիջևանի Ազա գյուղում 1899թ., ավարտել Թիֆլիսի Գայանյան դպրոցը, գիմնազիա, իսկ 1921-1922-ին Չարենցի հետ մեկտեղ ուսանել Մոսկվայում: Նրան են նվիրված «Տաղարան», «Ութնյակներ արևին» շարքերը:
1921, հուլիս: Մեկնում է Մոսկվա` Արփենիկի հետ:
1921, օգոստոսի 3: Մոսկվայի Արևելքի աշխատավորների կոմունիստական համալսարանի հասարակական գիտությունների բաժանմունքի գրական - գեղարվեստական բաժնի ուսանող:
1921, աշուն: Մոսկվայում գրում է «Երկիր Նաիրի» վեպի առջին մասը` «Քաղաքը և բնակիչները», առաջին անգամ տպագրվել է 1922-ին:
1921, դեկտեմբեր: Մոսկվայում ավարտում է «Ամենապոեմը»:
1921: Ավարտում է «Տաղարան» շարքը «Արփիկին» ընծայականով: Շարքն ավարտվում է «Ես իմ անուշ Հայաստանի...» հանրահայտ բանաստեղծությամբ: Երևանում սկսել Մոսկվայում ավարտել է «Խաղաղության ռադիո» պոեմը:
1922, հունվարի 6: Մոսկվայում ավարտում է «Չարենց-Նամեն»:
1922, փետրվար-մայիս - Մոսկվայում Ալեքսանդր Մյասնիկյանի հանձնարարությամբ լույս են տեսնում «Երկերի ժողովածու»-ի Ա և Բ հատորները, որոնք ամփոփում են նրա տասնամյա ստեղծագործական վաստակը:
1922, հունիսի 2: Գործուղվում է Երևանի ժողովրդական համալսարան` ուսանողության շրջանում գրական-կուլտուրական աշխատանք կատարելու համար:
1922, հունիսի 14 - «Խորհրդային Հայաստան» օրաթերթում (թիվ 130) լույս է տեսնում Չարենցի, Ազատ Վշտունուև Գևորգ Աբովի ստորագրած «Երեքի» դեկլարացիան: Որպես նոր արվեստի պատգամախոսներ՝ նրանք պահանջում էին հայ գրականության արմատական բարեփոխում: Բոլոր ծայրահեղություններով հանդերձ՝ «Երեքը» խմբակցության գործունեությամբ Չարենցը Հայաստանում սկզբնավորեց բուռն գրական շարժում: «Երեքը» գոյատևեց մինչև օգոստոս:
1922, հունիս: «Խորհրդային Հայաստան» օրաթերթ 130, 135, 136 համարներում շարունակաբար լույս է տեսնում Չարենցի «Ինչ պետք է լինի արդի հայ բանաստեղծությունը» հոդվածը, որպես բացատրություն «Երեքի» դեկլարացիայի:
1922, հուլիսի 8: Երևանում լույս է տեսնում «Երեքը» գրական խմբակի բյուլետենը (թիվ 1):
1922, հուլիսի 20: Տեղի է ունենում «Երեքի» երկրորդ «Շեփորահանդեսը», որտեղ Վահան Տերյանի ստեղծագործությանը նվիրված զեկուցումով հանդես է գալիս Չարենցը:
1922, հուլիսի 23: Տեղի է ունենում, այս անգամ սովնարխոզի սրահում, «Երեքի» երրորդ «Շեփորահանդեսը:
1922, օգոստոսի 1-3: Գրում է «Ասպետական» ռապսոդիան, որը լույս է տեսնում «Նորք» հանդեսի 1923թ. 2-րդ գրքում:
1922, օգոստոսի 10-13: «Երեքն» իրենց ելույթներով հանդես է գալիս նաև Լենինականում:
1922, սեպտեմբեր: Մեկնում է Մոսկվա` ուսանելու:
1922, հոկտեմբերի 5: Գործուղվում է ուսանելու Մոսկվայի Բրյուսովի անվան բարձրագույն գրական - գեղարվեստական ինստիտուտում: Ուսումը երկար չի տևում:
1922, հոկտեմբերի 11: Ավարտում է «Երկիր Նաիրի» վեպի երկրորդ մասը` «Դեպի Նաիրի». առաջին անգամ տպագրվել է 1923-ին:
1922, դեկտեմբերի 1: Մոսկվայի «Մուրճ և մանգաղ» հրատարակչությանը կից հայկական բաժնի գրաքննիչ Վ. Տեր- Գրիգորյանը դիմում է ԽՍՀՄ գլավլիտի վարիչ Լեբեդեվ-Պոլյանսկուն և զեկուցում, որ Չարենցի Մոսկվայում տպագրված երկհատորյակն ունի «արդարարական - կղերական - նացիոնալիստական» բովանդակություն: ՀԿ(բ)Կ Կենտկոմի նախագահության 1923թ. փետրվարի 22-ի նիստում Վ. Տեր-Գրիգորյանի արարքը որակվում է որպես զրպարտություն, անհիմն և ակնհայտորեն սադրիչ: Հարց է հարուցվում նրան զբաղեցրած պաշտոնից ազատելու և պատասխանատվության ենթարկելու մասին:
1922: Մոսկվայում լույս են տեսնում «Պոեզոզուռնա» ժողովածուն (հոկեմբերին) և «Ռոմանս անսեր» պոեմը:
1923, հունվարի 1: Մոսկվայում Չարենցը նամակ է գրում նույն քաղաքի հիվանդանոցներից մեկում բուժվող Հովհաննես Թումանյան, որում բարձր է գնահատում Թումանյանի վաստակը: Իր հերթին Թումանյանը ևս բարձր է գնահատել Չարենցին. «Նորերից Չարենցն է, որ անպայման բանաստեղծ է, տաղանդավոր տղա է՝ բանաստեղծական անկեղծ տրամադրությամբ»:
1923, ապրիլի 3: «Խորհրդային Հայաստանի» 68-րդ համարում տպագրում է «Երկու աշխարհի սահմանագծում» հոդվածը նվիրված Հովհաննես Թումանյանի ստեղծագործությանը:
1923, ապրիլի 10 : Երևանում դասախոսել է «Ռուսական արդի պոեզիան» թեմայով:
1923: Երևանի ժողովրդական համալսարանի ուսանող: Թոշակառու ուսանողների ցուցակում նրա անունը 35-րդն է:
1923: Թիֆլիսում լույս է տեսնում «Կապկազ» թամաշան: Նկարիչ՝ Կարո Հալաբյան: Կ. Պոլսում` «Պոեմներ» ժողովածուն: Խմբագիր՝ Պողոս Մակինցյան:
1923 - «Նորք» հանդեսում (թիվ 3) տպագրվում է Մանուկ Աբեղյանի «Տաղաչափության զարգացումը Չարենցի և ուրիշների բանաստեղծությունների մեջ» հոդվածը:

1924, մայիս - Ե. Չարենցի, Կ. Հալաբյանի և Մ. Մազմանյանի համագործաքցությամբ Մոսկվայում լույս է տեսնում «Standard» հանդեսի միակ համարը և Ա. Մյասնիկյանի հորդորով ոչնչացվում: Հանդեսը շարունակում և նոր պայմաններում փորձում էր իրականացնել «Երեքի» դեկլարացիայի հիմնադրույթները:

1924, 9 սեպտեմբեր - ՌԿ(բ)Կ անդրերկրկոմի քարտուղարության նիստում (քարտուղար՝ Մյասնիկյան) որոշվում է Չարենցին գործուղել արտասահման և հատկացնել անհրաժեշտ միջոցներ:

1924, 21 նոյեմբեր - Բաթումից մեկնում է արտասահմանյան շրջագայության: Լինում է Տրապիզոնում, Կոստանդնուպոլսում, Աթենքում, Հռոմում, Վենետիկում, Փարիզում, Բեռլինում: 1925թ. հուլիսի 31-ին արտասահմանից վերադառնում է Երևան: Ուղևորության ընթացքում գրել է «Լենինն ու Ալին» (Տրապիզոն), «Ստամբոլ» (Կ. Պոլիս), «Պոեմ հերոսական» (Հռոմ), «Կոմունարների պատը Փարիզում» (Բեռլին) պոեմները, «Դեպի Ստամբոլ» (Բաթում-Կ. Պոլիս), «Բելգիա - Լիեժ» (Փարիզ, Բեռլին) բանաստեղծությունները:

1924 - Մոսկվայում լույս է տեսնում «Կոմալմանախ» ժողովածուն:

1924 - Երևանում լույս է տեսնում «Մաճկալ Սաքոյի պատմությունը» պոեմը:

1924 - Չարենցի խմբագրությամբ Երևանում լույս է տեսնում «Կորչի՛ պատերազմը» գրական - գեղարվեստական ժողովածուն:

1924 - Վենետիկում լույս է տեսնում Սիմոն Հակոբյանի «Եղիշե Չարենց» մենագրությունը՝ առաջին լուրջ ուսումնասիրությունը Չարենցի ստեղծագործության մասին: Մինչ այդ մամուլում տպագրվել էին հոդվածներ և գրախոսություններ:

1925, 17 հուլիս - Արտասհամանում եղած ժամանակ ընտրվում է «Հոկտեմբեր» (այնուհետև վերանվանվել է «Նոյեմբեր») կազմակերպության պատվավոր նախագահ:

1925, 13 սեպտեմբեր - "Խորհրդային Հայաստան” օրաթերթում լույս է տեսնում Չարենցի գլխավորած «Նոյեմբեր» միության դեկլարացիան, որը բացի նրանից, ստորագրել էին նաև Գ. Մահարին, Մ. Արմենը, Վ. Նորենցը, Գ. Սարյանը, Ս. Տարոնցին և ուրիշներ: Սեպտեմբերի 27-ին Երևանում բացվում է «Նոյեմբեր» միության համահայաստանյան ժողովը, որը քննարկում է կազմակերպչական հարցեր: «Նոյեմբեր» միությունը 1925թ. նոյեմբերի 6-ին հրատարակում է «Նոյեմբեր» մեկօրյա թերթը, որի մեջ նյութեր ունի նաև Չարենցը: 1926թ. դեկտեմբերի 6-ին կուսակցական պարտադրանքով «Նոյեմբերը» միավորվում է Հայաստանի պրոլետարական գրողների ասոցիացիայի հետ՝ ստեղծվում է Խորհրդային Հայաստանի պրոլետարական գրողների միությունը:

1926 - Երևանում լույս է տեսնում «Երկիր Նաիրի» վեպը: Գրել է 1921-1924 թթ., Մոսկվայում և Երևանում: Գրելուն զուգընթաց տպագրել է «Նորք» հանդեսում (1922, 1923, 1925): 1926-ին «Երկիր Նաիրին» Մ. Շահինյանի առաջաբանով ռուսերեն լույս է տեսնում նաև Մոսկվայում (թարգմանիչ՝ Հակոբ Խաչատրյան):

1926, 5 սեպտեմբեր - Երևանում ատրճանակի կրակոցով թեթև վնասվածք է պատճառում Մարիանա Այվազյանին, որին սիրահարված էր: Չարենցի դեմ հարուցվում է քրեական գործ: Նոյեմբերի 9-ի դատական նիստում դատապարտվում է 8 տարվա ազատազրկման (խիստ մեկուսացումով): Նույն նիստում պատժաչափը մեղմացվում է՝ դարձվում է 3 տարի (առանց խիստ մեկուսացման և իրավունքների սահմանափակման): Պատիժը կրում է Երևանի բանտում՝ «Ուղղիչ տանը»: Այս ընթացքում կնոջ վիճակի վատացման և մահվան կապակցությամբ նրան տրվել է 7 օր արձակուրդ, իսկ դրանից հետո աննպատակահարմար է համարվել հոգեկան ծանր դրության մեջ նրան կալանքի տակ պահելը: 1927թ. հունվարի 8-ին որոշվում է կալանքը փոխարինել «հարկադիր բժշկությամբ՝ ուղարկելով նրան սանատորիաներից մեկը»:

1927, հունվարի 1-2-ի գիշեր - Արտաարգանդային հղիություն ախտորոշմամբ Երևանի 1-ին հիվանդանոցում վախճանվում է կինը՝ Արփենիկ Տեր-Աստվածատրյանը: Չարենցը շատ ծանր է տարել կնոջ մահը: Նրա հիշատակին են նվիրված ձոնված «Էպիկական լուսաբաց» ժողովածուն, «Նավզիկե» պոեմը, այլ բանաստեղծություններ:

1927 - Թիֆլիսում լույս են տեսնում «Ռուբայաթ», «Ժողովածու պոեմների», «Հիշողություններ Երևանի ուղղիչ տնից» գրքերը:

1928, 1 հուլիս - Աշխատանքի է անցնում Հայպետհրատի գեղարվեստական ենթաբաժնում որպես վարիչ: 1930թ. հունիսի 1-ին կազմավորվում է գեղարվեստական բաժին, որի վարիչ է նշանակվում նա: 1934թ. ապրիլի 1-ին նշանակվում է դասականների հրատարակության պատասխանատու խմբագիր և այդ պաշտոնից ազատվում է 1935-ի մարտի 8-ին: Նույն օրն էլ Հայաստանի գրողների միություն է դիմում «Հայտարարությամբ» և պահանջում իրեն ազատել միության շարքերից:

1928, նոյեմբեր-դեկտեմբեր - Գրում է «Խմբապետ Շավարշը (Մի հատված «Ապստամբություն» չափածո վեպի առաջին գլխից)» պոեմը: Լույս է տեսնում «Նոր ուղի» ամսագրում (1929, թիվ 1):

1928 - Կազմում է «Գրականության դասընթաց» դասագիրքը: 1928-1933 թթ. կազմել և լույս է ընծաել 14 անուն դպրոցական դասագիրք և քրեստոմատիա: Իսկ 1936-ին մասնակցել է հայոց լեզվի և գրականության ծրագրերի կազմման աշխատանքներին:

1929 - Մոսկվայում լույս է տեսնում «Չորս բալլադ» ժողովածուն:

1929 - Մոսկվայի քաղաքային 2-րդ հիվանդանոցում երիկամի վիրահատությունից հետո (քարի հեռացում) սկսում և մինչև կյանքի վերջը շարունակում է օգտագործել թմրադեղեր:
[խմբագրել]
1930-ական թվականներ

1930 - Երևանում լույս է տեսնում «Էպիքական լուսաբաց» ժողովածուն: Փետրվարի 2-ին գրողների տանը կազմակերպվում է գրքի քննարկումը: Զեկուցում է Հ. Գյուլիքեվխյանը:

1931, 19-21 փետրվար - Լուսժողկոմատի կազմակերպած պոեզիայի հարցերին նվիրված ասուլիսում դասախոսում է «Ներկա պրոլետարական գրականության հիմնական տենդենցները» նյութով:

1931, մարտ - Ներգրավվում է Հայաստանի պրոլետարական գրողների ասոցիացիայի, իսկ նոյեմբերին՝ Անդրկովկասյան պրոլետարական գրողների վարչությունների կազմում:

1931, 3 օգոստոս - ՀԳՄ քարտուղարության որոշմամբ գրողները կցվում են արտադրական ձեռնարկությունների: Չարենցը կցվում է Երևանի ծխախոտի գործարանին:

1931, 29 սեպտեմբեր - Ամուսնանում է Իզաբելա Նիազովայի հետ (ծնվ. 1909թ.), որը Մոսկվայում ավարտել էր 7-ամյա դպրոց: Ծնողները Բաքու էին տեղափոխվել Շամախիից: Իզաբելայից Չարենցն ունենում է երկու դուստր՝ Արփիկ (1932թ.) և Անահիտ (1935թ.): Մահացել է 1969-ին Երևանում:

1932, 17 փետրվար - Դիմում է Կենտկոմ և առարկում այն որոշման դեմ, որով մի քանի գրողների, նաև իրեն, մեկ տարով ազատում են զբաղեցրած պաշտոնից, նյութապես ապահովում, որպեսզի նվիրվեն գրական աշխատանքի: Այդ կապակցությամբ գրում է. «Ես ինձ չեմ պատկերացնում, թե ինչպես կարելի է միանգամայն կտրվել պրակտիկ աշխատանքից և զբաղվել ստեղծագործությամբ: Պետհրատի աշխատանքը միակ պրակտիկ ասպարեզն է, որին կապված եմ ես,- ինձ համար մի չափազանց հետաքրքիր ասպարեզ, որի մեջ կատարած իմ աշխատանքը, կարծում եմ վնասակար չէ ոչ ինձ, ոչ էլ պետհրատի համար»:

1932, փետրվար - «Նոր ուղի» ամսագրում (թիվ 2) տպագրվում է Հարություն Մկրտչյանի (Քսպե) «Խորհրդային Հայաստանի պոեզիան» հոդվածը, որի մեջ Չարենցի «Էպիքական լուսաբաց» ժողովածուի կապակցությամբ օգտագործվել են «իդեոլոգիական սխալներ», «իդեալիստական երկվություն», «ծայրահեղ ինդիվիդուալիստ», «սուբյեկտիվ իդեալիստ», «Չարենցը սայթաքել է», «Մեր պոեզիան պետք է ընթանա տրամագծորեն հակառակ ուղիով» արտահայտությունները: Այս հոդվածի հեղինակին Չարենցը բազմիցս խարազանեց իր էպիգրամներում:

1932, մարտ - «Գրական թերթում» (թիվ 2) տպագրվում է Ն. Զարյանի «Բաց նամակ Եղիշե Չարենցին» նյութը, որի մեջ գրում է. ««Էպիքակակն լուսաբացում» … դու ավելի ես նահանջում դեպի ինդիվիդուալիզմի ինքնահանգստացուցիչ հանգրվանը: … Հիմնականում սխալ ես լուծում կլասիկներին օգտագործելու հարցը: … Քո նահանջի և լռության պատճառն այն է… որ դու… մասսաների հետ թույլ ես կապված…»:

1932, 23 ապրիլ - ՀամԿ(բ)Կ Կենտկոմը որոշում է ընդունում «Գրական-գեղարվեստական կազմակերպությունների վերակառուցման մասին»: Մայիսի 9-ին ՀԿ(բ)Կ Կենտկոմը ընդունում է համանման որոշում՝ «Հայաստանի գրական-գեղարվեստական կազմակերպությունների վերակառուցման մասին»: Չարենցն ընդգրկվում է ՀԳՄ-ի վերակառուցման նպատակով ստեղծված հանձնախմբի կազմում:

1932, 4 դեկտեմբեր - Չարենցի գրական գործունեության 20-ամյա հոբելյանը նշելու նպատակով գրողների միությունում ստեղծվում է հանձնաժողով՝ Բակունց, Մահարի, Արմեն, Ալազան, Դաբաղյան: Սակայն հոբելյանը չի նշվում: 20-ամյակի կապակցությամբ լույս է տեսնում «Երկեր» մեծադիր հատորը, որն իմի է բերում նրա լավագույն էջերը:

1932 - Երևանում լույս է տեսնում «Հոկտեմբեր-Նոյեմբեր» տարեգիրքը՝ նվիրված գրականությանը, արվեստին, գիտությանը և ժողովրդական տնտեսությանը:: Գրքի պատասխանատու խմբագիրը Չարենցն էր: Տեխնիկական խմբագրությունն արել էին Չարենցը և Տ. Խաչվանքյանը, ձևավորել էր Հ. Կոջոյանը: Խմբագրության կազմում են Չարենցը, Բակունցը և Եղիա Չուբարը: Գրքում զետեղված է նաև Չարենցի կենսագրությունն ու «Գովք խաղողի, գինու և գեղեցիկ դպրության» պոեմը:

1933, 21 ապրիլ - «Գրական թերթում» լույս է տեսնում Մ. Արմենի «Չարենցի և հարակից խնդիրների մասին» աղմկահարույց հոդվածը, որի մեջ ընդդեմ սոցիալիստական ռեալիզմի պաշտպանվում էր ազգային հատկանիշների խտացման դիրքորոշումը, որի կրողն էր Չարենցը: Արմենը գրում է, որ Չարենցի ուղին «շարունակ եղել է ազգային հատկանիշների կոնսոլիդացիայի ուղին իր երկերում…»: Նրա ստեղծագործությունն ընթացել է «ազգային ինքնորոշման ճանապարհով»:

1933, 14 նոյեմբեր - ՀԿ(բ)Կ Կենտկոմը Ա. Խանջյանի բացակայությամբ որոշում է ընդունում «Հայպետհրատի արտադրանքի իդեոլոգիական անկայունության մասին»: Ըստ այդմ որոշվում է՝ «2. Արգելել Չարենցի «Գիրք ճանապարհիի» հրապարակումը: 4. Հեռացնել Չարենցին պետհրատի գեղարվեստական սեկտորի վարիչի պաշտոնից...»: Նոյեմբերի 22-ին ՀԿ(բ)Կ Կենտկոմի բյուրոն Խանջյանի ղեկավարությամբ վերանայում է Նոյեմբերի 14-ի որոշումը. «Վերականգնել ընկ. Չարենցին պետհրատում իր նախկին աշխատանքում, նշելով, որ նրա նկատմամբ հարուցված մեղադրանքը հանդիսանում է ոչ ճիշտ»: Սակայն աննպատակահարմար են գտնում «Գիրք ճանապարհիի» թողարկումը:

1933, 1 դեկտեմբեր - Հայ գրողների ընդանուր ժողովում զեկուցում է Վ. Կիրպոտինը, քննադատում է Արմենի «Չարենցի և հարակից խնդիրների մասին» հոդվածը և դատապարտում Չարենցի ու նրա համախոհների գրական դիրքորոշումը:

Նույն օրը Չարենցը զայրալից ու վրդովված նամակ է հղում Մ. Շահինյանին և խոսում այն ծանր կացության մասին, որի մեջ հայտնվել է ինքը «Գիրք ճանապարհին» արգելվելուց հետո: Տեղեկացնում է, որ համանման բովանդակության մի նամակ 2 օր առաջ օդային փոստով ուղարկել է Ստալինին:

1934, 7 ապրիլ - Դիմում է գրողների միության կազմկոմիտեին և ցանկություն հայտնում զեկուցելու հետևյալ նյութերով՝ 1. Խորհրդային գրականության լեզուն, նրա նվաճումները, թերությունները, զարգացման ներկա հեռանկարները, 2. Հետհոկտեմբերյան հայ պոեզիայի տաղաչափությունը և նրա զարգացման տենդենցները և հեռանկարները, 3. Ռուսական խորհրդային պոեզիան, նրա ձևական տենդենցներն ու հեռանկարները և ազդեցությունը հայ խորհրդային պոեզիայի վրա:

Հունիսի 28-ին բանախոսում է «Մեր գրական լեզվի զարգացման տենդենցները և Դ. Դեմիրճյանի լեզուն» նյութով:

1934, 6 մայիս - «Գիրք ճանապարհի» գրքի արգելքի պատճառով դիմում է «Հ.Խ.Գ.Մ. կազմկոմիտեին»՝ «Ելնելով այս հանգամանքից, խնդրում եմ մինչև իմ գրքի մասին դրական լուծում ստանալը համարել ինձ Խ. Գ. միությունից դուրս»:

1934, հուլիսի վերջ - Երևանում 5000 օրինակ տպաքանակով լույս է տեսնում «Գիրք ճանապարհի» ժողովածուն: Նկարիչ-ձևավորող՝ Հակոբ Կոջոյան: Գիրքը պետք է լույս տեսներ 1933-ին: Բայց այն դարձել էր բանսարկությունների առարկա և Կենտկոմի կարգադրությամբ կալանվել: Չարենցն ստիպված գրքից հանում է «Աքիլլե՞ս, թե՞ Պյերո» պոեմը և դրա փոխարեն ավելացնում «Արվեստ քերթության» և «Գիրք իմացության» բաժինները:

1934, 1-5 օգոստոս - Երևանի կուլտուրայի տանը հրավիրվում է Հայաստանի գրողների առաջին համագումարը: 7-րդ նիստում, օգոստոսի 5-ի երեկոյան ելույթ է ունենում Չարենցը: Նա ընտրվում է ՀԳՄ վարչության և ԽՍՀՄ գրողների համագումարի պատվիրակության կազմում:

1934, օգոստոսի սկիզբ - Երևանում Չարենցի թարգմանությամբ լույս է տեսնում Մ. Գորկու «Բանաստեղծություններ և լեգենդներ» գիրքը, որը նախատեսված էր խորհրդային գրողների առաջին համագումարի պատգամավորներին նվիրելու համար:

1934, 17 օգոստոսի - 1 սեպտեմբեր - Տեղի է ունենում ԽՍՀՄ գրողների առաջին համագումարը: Օգոստոսի 29-ին, համագումարի 20-րդ նիստում ելույթ է ունենում Չարենցը: Նրա ելույթը ժամանակին տպագրվել է «Հանուն սինթետիկ արվեստի» վերնագրով:

1934 - Չարենցի խմբագրությամբ լույս է տեսնում Մ. Մեծարենցի «Երկերի լիակատար ժողովածու» շքեղ հատորը:

1934 - Չարենցի խմբագրությամբ լույս են տեսնում Ջ. Սվիֆտի «Գուլիվերի ճանապարհորդությունները» (թարգմանիչ՝ Կարեն Միքայելյան), Ֆիրդուսու «Ռուստամ և Սոհրաբ» (թարգմանիչ՝ Գևորգ Ասատուր) գրքերը: Խմբագրում է Շեքսպիրի «Արքա Լիրի» Հ. Մասեհյանի թարգմանությունը:

1934-ից - Մասնակցում է «Անթոլոգիա հայ պոեզիայի» գրքի ստեղծման աշխատանքներին: Հայաստանի խորհրդայնացման 15-ամյակի և բրյուսովյան հրատարակության 20-ամյակի կապակցությամբ այս նոր գիրքը պիտի գար շարունակելու սկսված գործը: Գիրքը լինելու էր Բրյուսովի ժողովածուի լրացված ու վերափոխված հրատարակությունը, որի խմբագիրը պետք է լիներ Գորկին: Չարենցին հանձնարարվում է գրքի միջնադարյան և ժողովրդական պոեզիայի բաժնի աշխատանքների ղեկավարությունը: Սակայն նա գրքի ստեղծման աշխատանքներին բազմակողմանի մասնակցություն է բերում: «Անթոլոգիան» լույս է տեսնում 1940-ին, Մոսկվայում: Չարենցի անունը ոչ մի տեղ հիշատակված չէ:

1934, 30 դեկտեմբեր - Հանդիպում է Երևանի պետական համալսարանի ուսանողության և դասախոսական կազմի հետ: Լեփ-լեցուն դահլիճում նրան դիմավորում են հոտնկայս և խանդավառ ծափերով: Նստելու տեղ չլինելու պատճառով հանդիսականների մի մասը խռնվում է միջանցքում: Ներածական խոսք է ասում Ս. Հարությունյանը, զեկուցում է Ռ. Զարյանը, ելույթ են ունենում Ս. Հակոբյանը և ԱՄՆ-ից ժամանած Պ. Սելյանը: Ասմունքով հանդես է գալիս Ա. Ոսկանյանը: Ելույթ է ունենում նաև Չարենցը, որին, մամուլի վկայությամբ, «դահլիճը դիմավորեց բուռն ու երկարատև ծափահարությամբ»:

1935, 9 հունվար - Որպես պատգամավոր մասնակցել է խորհուրդների 8-րդ համագումարին ևընտրվել է ՀԽՍՀ կենտգործկո

Малая часть бессмертных произведений Егише Чаренца.

armancharenz — Fri, 09 Oct 2009 13:37:24 GMT
НА РОДИНЕ

Лед вершин и синие озера,
Небеса, как сны души родной,
С чистотой ребяческого взора.
Я — один; но ты была со мной.

Слушал ропот я волны озерной
И глядел в таинственную даль —
Пробуждалась с силой необорной
Вековая звездная печаль.

Звал меня на горные вершины
Кто-то громко на исходе дня,
Но уже спускалась ночь в долины,
К звездной грусти приобщив меня...

1915
Перевод А. Ахматовой
* * *

Есть странные гости, незримые гости — без слов
Придут и поселятся в комнате тихо твоей.
И нет у них лиц и имен, нет у них голосов,
И не существует для них ни замков, ни дверей.

И нет у них тени — у этих живущих в тени.
Приходят без слов, и живут, и уходят опять.
И что им здесь надо, зачем приходили они? —
В сем мире, лишенном дверей, невозможно понять.

Лишь изредка странная грусть пробудится вдруг в нас
Так тихо, как будто бы кто по лицу проведет...
Мы вздрогнем, с тоскою почувствовав — кто-то сейчас
Ушел навсегда и уже никогда не придет.

1915
Перевод Н. Габриэлян
ПОЭТ
Зло для меня становится добром,
В бесцветных буднях расцветаю весь я,
И все цветы земли вошли в мой дом,
И даль небес, и звезды поднебесья.

Песнь странников, шуршащий бег карет,
Движенье улиц — повседневность эта
Сливается в благословенный бред
И обретает смысл в душе поэта.

Когда склоняюсь к женщине чужой,
Обласканной объятьями мужскими,
Она невинной мнится мне сестрой,
Её уста — безгрешными, святыми.

Кто путь поэта сможет предсказать?
Он улицей идет обыкновенной,
А дух его, рожденный, чтоб летать,
Беседует со звездами Вселенной.

Кто может знать, что он, во тьме ночной
Целуя зацелованные губы,
Перед сестрой, невинною сестрой
Склоняется с молитвой однолюба?

Кто речь его печальную поймет —
Нелепый вопль, оборванный мгновенно?
Но смерть придет — с улыбкой он умрет:
— Ты чудо, жизнь! Так будь благословенна!

1916
Перевод Н. Голя
СЛОВА ПРОЩАНЬЯ
Я сам гасил огни в глазах моих
И звезды, что в душе моей сияли.
И жизнь прошла, и голос жизни стих,
Но песня будет жить, как память в дальней дали.

Жизнь утечет, угаснет, как свеча,
Бесцельно безутешная в трясине.
Тоска моей души горька и горяча,
Умолкнув, затеряется в помине.

Замкнется жизни круг, и замолчит молва,
Забвеньем равнодушия объята.
Но, может быть, останутся слова
О том, как я любил тебя когда-то.

Я душу пел твою, улыбку милых глаз,
Святую грусть лица — напрасные усилья, —
Пространство, разделяющее нас,
Моей тоски не одолели крылья.

Мой вечер приближается, сестра.
Душа скорбит над пропастью разлуки.
Судьба моя пуста, и боль моя остра.
Дрожит стакан, и холодеют руки.

Сомненья истерзали жизнь мою.
Но грусть твоя светла, глаза твои не лживы.
И, что б ни сталось, не кляни, молю,
Моей тоски напрасные порывы.

1917
Перевод М. Дудина

ПРОЩАЛЬНЫЕ СЛОВА
В моих глазах сто раз погашен май,
Сто звезд в больной душе моей остыло.
Но в час прощальный да не проклинай
Ты жизнь мою. И не смотри уныло.

Внезапно оборвется эта нить.
И рухнет все, что свято, что не свято
В моей судьбе. А песня будет жить,
Как будто не моя она, а чья-то.

Как свет в трясину, жизнь моя уйдет,
Природа долг с достоинством исполнит.
И тот, кто эту песню запоет,
Увидишь, обо мне-то и не вспомнит.

Я наполнял тобою каждый стих,
В них грусть твоя, твои улыбки пели.
В них горечь крыльев трепетных моих,
Что так тебя обнять и не сумели.

Мой мглистый вечер — здесь, хоть он не зван.
Как превозмочь предчувствие разлуки?
Как выпить предназначенный стакан,
Чтоб ни душа не дрогнула, ни руки?

Все гуще мрак, все тягостнее мгла,
Глаза в глаза прощально отразились.
Не прокляни же эти два крыла,
Они в тоске всю жизнь к тебе стремились.

1917
Перевод И. Ляпина
* * *

Которую ночь в мое сердце тоска проникает,
И воет, как ветер, и ропщет в глухой укоризне,
Как будто бы чем-то неясным меня попрекает,
Сверяя с таинственным счетом часы моей жизни.

Как маятник ходит в мозгу и гудит непрестанно,
То тише, то глуше, то вдруг разрастается снова.
И голос какой-то все время мне слышится странный,
Меня зазывающий в сумерки мира иного.

И хаос во мне пробуждается вдруг первобытный,
В каких-то моих же глубинах дремавший подспудно,
Безликий и зыбкий, как время, шумящий неслитно,
Как будто разрозненный бред, неотступный и смутный.

То кличет, как путник, в тумане сошедший с дороги,
То слабо заплачет, как будто ребенок недужный,
То вдруг заскулит, словно пес, — и в неясной тревоге
Под низкой, тяжелой луною завоет натужно.

И слушаю я, цепенея, как хаос безликий
Вопит из глубин моих, рвется из тела наружу,
Чтоб влиться в безмолвие вечности, в сумрак великий,
Который навеки в себе растворит мою душу.
1919
Перевод Н. Габриэлян
* * *

Шумит в моем сердце ночная глухая тоска,
Как ветер далекий, тревоги идущей примета.
Как маятник вечности, тихо стучит у виска,
Часы и секунды считая всю ночь до рассвета.

О чем — неизвестно — шумит в безмятежной ночи
И плещется в сердце, и сердцу становится сиро.
И ловит душа в темноте звуковые лучи,
Как некий сигнал из глубин неоткрытого мира.

И хаос веков просыпается тайно во мне,
Вслепую разгоном волны океанской грохочет.
Безликий, как время, кипит на холодном огне.
Сумбурный, как бред, он гудит и умолкнуть не хочет.

То песни забытой негромкую стелет волну,
То плачет ребенком у пропасти мрака над краем,
То псом беспризорным ворчит на седую луну
И снова заходится хриплым заливистым лаем.

И слушает хаос души моей тонкая нить,
Звучит, и не рвется, и выхода ищет в тумане.
А жизнь моя будет течением времени плыть,
Пока не угаснет в оглохшем его океане.

1919
Перевод М. Дудина
ГАЗЕЛЛА МОЕЙ МАТЕРИ

Все мне лицо твое мнится, нежная мама моя,
Губы, морщины, ресницы, нежная мама моя.

Вот ты сидишь возле дома, и на лице у тебя —
Тонкая тень шелковицы, нежная мама моя.

Смотришь печально, безмолвно в даль, где плывут пред тобой
Прежние дни вереницей, нежная мама моя.

Это о сыне далеком так твоя память грустит.
Где он, твой сын смуглолицый, нежная мама моя?

Жив ли? Куда он уехал? В двери какие теперь
Сын твой любимый стучится, нежная мама моя?

Может, любовью обманут? Может, смертельно устал?
С кем ему горем делиться, нежная мама моя?

Тихо шуршит шелковица над сединою твоей.
Длится печаль твоя, длится, нежная мама моя.

И на усталые руки, старые руки твои
Слез вереница струится, нежная мама моя.

1920
Перевод Н. Габриэлян

ГАЗЕЛЛА МОЕЙ МАТЕРИ
Лицо вспоминаю я, родимая мать моя,
Под сетью светлых морщин, родимая мать моя!

Сидишь перед домом ты; весенний зеленый тут
Бросает тень на тебя, родимая мать моя!

Сидишь ты молча и те печальные помнишь дни;
Они пришли и ушли, родимая мать моя!

Ты помнишь сына, давно ушедшего от тебя,
Куда он ушел тогда, родимая мать моя?

И где он живет теперь, он жив или умер давно?
В какие двери стучит, родимая мать моя?

Когда усталым он был, в любви обманутым, — в чьих
Тогда объятьях рыдал, родимая мать моя?

В раздумье печальном ты; баюкает нежный тут
Твою святую печаль, родимая мать моя!

И слезы горькие, вот, текут одна за другой
На руки, руки твои, родимая мать моя!

Перевод А. Ахматовой
* * *

Я привкус солнца в языке Армении родной люблю,
И саза нашего напев, его печальный строй люблю.
Люблю кроваво-красных роз огнеподобный аромат,
И в танце наирянок стан, колеблемый зурной, люблю.

Люблю родных небес лазурь, сиянье рек и блеск озер,
И летний зной, и зимних бурь глухой многоголосый хор,
И хижин неприютный мрак, затерянных в ущельях гор,
И камни древних городов в дремоте вековой люблю.

Где б ни был, не забуду грусть напевов наших ни на миг,
Молитвой ставшие листы железописных наших книг,
И как бы наших ран ожог глубоко в грудь мне ни проник,
Мою отчизну, край отцов, скорбящий и святой, люблю.

Для сердца, полного тоски, милей мечты на свете нет,
Кучака и Нарекаци умов светлей на свете нет,
Горы древней, чем Арарат, вершин белей на свете нет,
Как славы недоступной путь, Масис суровый мой люблю!

1920
Перевод М. Павловой
* * *

Я люблю наш армянский язык, источающий зной,
Наши скорбные сазы люблю с их тоской вековой,
Аромат наших роз, расцветающих каждой весной,
Гибкий танец армянок, и нежный и страстный, люблю.

Все люблю: и небес черноту, и сиянье озер,
Жар полдневный, и бури драконоголосой напор,
Наши древние храмы и хижины наши средь гор,
Погруженные в сумрак глухой и опасный, люблю.

Разве можно забыть наших песен трагический лад
И священные книги, где буквы Маштоца горят!
Твои раны, все раны твои в моем сердце болят!
Где б я ни был, тебя, Айастан мой несчастный, люблю.

Для меня очага нет теплей, чем твой бедный очаг,
Нету звезд светоносней, чем Нарекаци и Кучак,
Ничего нет белее главы Арарата — о как
Его облик я непостижимо-прекрасный люблю!

1920
Перевод Н. Габриэлян
* * *

Я солнцем вскормленный язык моей Армении люблю,
Старинный саз, надрывный лад и горький плач его люблю.
Люблю цветов горячий плеск, пьяняще-тонкий запах роз,
И наирянок чуткий стан в обряде танца я люблю.

Люблю густую синь небес, озерный блеск, прозрачность вод
И солнце лета, и буран, что гулом глухо с гор идет,
И неприютный мрак лачуг, и копоть стен, и черный свод,
Тысячелетних городов заветный камень я люблю.

И где бы ни был, не забыть — ни наших песен скорбный глас,
Ни древнего письма чекан, молитвой ставшего для нас.
Как раны родины больней ни ранят сердце каждый раз,
Я — и в крови, и сироту — свой Айастан, как яр, люблю.

Для сердца, полного тоски, другой мечты на свете нет,
Умов светлее, чем Кучак, Нарекаци — на свете нет.
Вершин, седей, чем Арарат, свет обойди — подобных нет,
Как недоступный славы путь — свою гору Масис люблю!

1920 г.
Перевод А. Сагратяна
* * *

Я звук армянской речи, дух налитых солнцем слов люблю,
И саза старого напев, печали струнный зов люблю,
И запах сладостный до слёз хмельных, кроваво-красных роз,
И пляску наирийских дев, и всплеск их голосов люблю.

Прозрачность озера люблю и ночи грозный небосклон,
И солнца жар, и вьюги гул, ревущей, мощной, как дракон,
И чёрствый камень чёрных стен, и хижин сумеречный сон,
И прах обломков и колонн умолкших городов люблю.

Где я ни буду — не забыть ни книг, ни речи отчих стран,
Не позабыть ни письмена, ни песнопения армян,
И пусть пронзает сердце мне вся боль кровавых наших ран,
Багряно-красный Айастан, народа скорбный кров, люблю.

Прекрасней сказки твоего рассвета и заката нет.
Нарекаци, Кучак… Светлей чела, что славой свято, нет.
Весь мир ты обойди — вершин белее Арарата нет,
Как славы гордый путь, — Масис в короне вечных льдов люблю.

1920 г.
Перевод М. Синельникова
СКОМОРОХ
Хотите — спою
Для одних для вас?
Скомороху от песни
Какая прибыль?
Но вы чувствуете
В этот час
Хотите — любовь,
Хотите — гибель.
Без песни прожить
Не могу ни минутки,
Песню дарю
Любой проститутке.
Разве моя вам
Медвежья нежность
Не нравится?
Песня — моя принадлежность.

О чем бы ни пел —
О любви, о смерти, —
Не лгу никогда,
Уж вы мне поверьте.
Песни мои — это я,
Я весь с ними,
Но не опьяняйтесь
Моими песнями.
Нехорошо,
Между нами говоря,
Когда тоска превращается в ветер...
Не понимаете? Зря, зря,
Попытайтесь понять,
Сумейте.
Хочу, чтобы песня моя, —
Это важно, —
Была бы для вас
Лишь чернильна и бумажна.
Не понимаете?
Пребываю в надежде,
Что все же поймете?
А сейчас, как и прежде,
Взволную вас песней,
Хорош ли, плох,
Хотите — о любви,
Хотите — о смерти,
О чем хотите, —
Я скоморох.

1920
Перевод Б. Лившица
СКОМОРОХ
Хотите, могу
Для вас
Спеть.
Так спеть, что вы ощутите
То, что хотите: хотите —
Любовь, а хотите — смерть.
Пою, чтобы стали биться
Сильнее сердца, и песней
Всех одарю — хоть эту
Уличную девицу.
Неужто вам не по нраву
Медвежья нежность
Слова?

Я должен успеть спеть.
И, что бы ни пел —
Хотите любовь, а хотите смерть,-
Я честен в песнях моих.
Слушайте, слушайте песни.
Слушайте, но,
Слушая мои песни,
Не хмелейте от них.
Не надо пьянеть! Гадкое
Чувство в душе, когда
Боль твоя и беда
Подаются на сладкое.
Вам не понять?
Напрасно!
Как странно! Всё это довольно
Просто понять.

Зачем я должен летать?
Слушайте песни мои —
и довольно.
Это ведь только бумага
и только чернила...
Как, вам и это
Понять не под силу?

Что там еще? Ничего!
Ни хорошо, ни плохо,
Пою, чтоб бились сердца.
Я должен успеть спеть,
Что бы ни пел: хотите —
Любовь, а хотите — смерть.

Слушайте скомороха!

1920
Перевод Н. Голя

* * *

Я увидел во сне: колыхаясь, виясь,
Проходил караван, сладко пели звонки.
По уступам горы, громоздясь и змеясь,
Проползал караван, сладко пели звонки.

Посреди каравана — бесценная джан,
Радость блещет в очах, подвенечный наряд...
Я за нею, палимый тоской...
Караван Раздавил мое сердце, поверг его в прах.

И с раздавленным сердцем, в дорожной пыли,
Я лежал одинокий, отчаянья полн...
Караван уходил, и в далёкой дали
Уходящие сладостно пели звонки.

Перевод А. Блока

Егише Чаренц

armancharenz — Fri, 17 Apr 2009 11:48:01 GMT

Егише Чаренц (Согомонян Егише Абгарович) – великий поэт Армении – родился 13(25) марта 1897г. в Карсе, на пыльных улицах которого не только останавливались отправляющиеся на южный фронт русские войска, а затем голодные и оборванные беженцы из Западной Армении, но также сталкивались классы и сословия, идеи и настроения, девизы и знамена. Все это впитывает в себя пытливый, беспокойный Егише Согомонян, чтобы годы спустя написать свой горький сатирический роман "Страна Наири”.Родители Чаренца: отец Согомонян Абгар и мать Текхе Мирзаян, родом из города Маку. По этой причине Чаренц иногда считал и себя родом из Маку: "Родина моя – ханская Маку”, "Поэт, рожденный в городе Маку”. Отец Чаренца был подданным Персии и занимался мелкой торговлей. Кроме Чаренца в семье было еще шестеро детей: Ашхен, Мариам, Анна, Гехам, Сероб и Согомон. Семья Согомонянов в 1883 году бежала в Карин(Эрзурум), а оттуда в Карс. Отец Чаренца скончался в 1918-ом году, а мать – в 1932-ом.В 1908 году Чаренц поступил в Карсское реальное училище, где в 1910-ом в школьном альманахе "Гарун”(Весна) был опубликован цикл стихов Чаренца, посвященный временам годам. Получив 4-5 летнее образование, Чаренц пополнял свои знания безустанным чтением всего, что попадет в руки, начиная от Данте и Франсуа Вийона до Пшибышевского и русских символистов.В 1914 году в Карсе выходит в свет первый сборник Чаренца под названием "Три песни печально-бледной девушке...”, посвященный первой близкой подруге поэта Астхик Хондахчян. На книге уже стоял псевдоним автора – Чаренц. Есть несколько версий возникновения этого псевдонима. Сам Егише как-то рассказывал Магари, что в Карс приехал врач с фамилией Чаренц и надпись на его вывеске "Чанец” он и взял себе литературным именем. Юношеские друзья Чаренца дают и другие объяснения. Карине Котанджян говорит, что Егише в детстве был очень непослушным ребенком (чар с армянского - непослушный), отсюда и Чаренц. Анушаван Зидечян утверждал, что Чаренц произошел от пушкинского "Анчар” с некоторой перестановкой звуков…Вихри первой мировой войны и манящая мечта о национальном освобождении отрывают Чаренца от юношеских грез - он оказывается среди добровольцев, шедших освобождать Западную Армению. Ужасы войны, крах национальных чаяний разрушают и эти романтические иллюзии юноши. Он создает поэму "Дантова легенда” - одно из сильнейших описаний войны в начале XX века. Но даже эти каленые строки не облегчили потрясенную душу поэта. Слишком уж сгустились тучи тоски и отчаяния, нависшие тогда над страной Наири.В 1915 году Егише Чаренц отправляется в Москву для продолжения своего образования и поступает в Университет Шанявского. В феврале 1917 года со студентами университета участвует в освобождении политзаключенных Бутырской тюрьмы.В начале 1918 года, вследствие усиления турецких нападений семья Чаренца переселяется в Майкоп. В том же году Чаренц навещает родителей и участвует в политических событиях Северного Кавказа.В 1918 году Чаренц вступает в ряды Красной Армии, а в 1919-ом возвращается в Ереван и некоторое время работает учителем. В том же году в Тифлисе выходит в свет поэма "Неистовые толпы”, которая стала заметным событием не только в творчестве Чаренца, но и во всей армянской поэзии.В 1921 году Егише Чаренц женится на Арпеник Тер-Аствацатрян, которая вследствие осложненной беременности скончалась в 1927 году. Чаренц очень тяжело перенес кончину жену. Памяти Арпине посвящены ряд произведений Чаренца.В 1931 году Чаренц женится на Изабелле Нязовой, которая в 1932 году родила Арпик, а в 1935 году вторую дочку – Анаит.В июле-августе 1936 года начинаются аресты ряда армянских писателей, в свидетельствах которых упоминается и имя Егише Чаренца. В сентябре Чаренц был взят под домашний арест. Чаренца обвиняли в контрреволюции, национализме, троцкизме и терроризме.Из библиотек и книжных магазинов изымаются книги Чаренца, приостанавливается публикация уже готовых книг. Притеснениям потвергается и семя Чаренца. В парыве гнева он говорит резкие слова в адрес тех, кто довел его семью в такое состояние и его арестовывают с обвиненим в антисоветской деятельности.Чаренц из тюрьмы пишет жене: "Будь крепкой, родная, даже если и на улицу бросят. Ведь не мы одни так страдаем, но и очень, очень многие, такие же люди, как и мы”.Жена Чаренца – Изабелла, пытается всячески помочь мужу, вызволить его из тюрьмы и доказать его невиновность. К сожалению, ей не только не удается спасти Чаренца, но ее письмо-просьба освободить мужа, учитывая его невиновность и плохое здоровье, оборачивается против нее. 23 ноября 1937 года арестовывают и Изабеллу Чаренц.

27 ноября в 7 часов утра Егише Чаренц скончался в ереванской тюремной больнице. По официальным данным, вскрытие показало, что причиной смерти послужило общее истощение организма вследствие многочисленных заболеваний.

В 1974 в Ереване был открыт дом-музей Егише Чаренца в квартире, которую семья Чаренца получила в 1935 году.
Чаренц бессмертен!Великий Поэт остался на вечность в истории армянского народа,в его сердцах...
*Перевод "Газеллы моей матери" Чаренца впервые был опубликован 29 сентября 1936 года в "Ленинградской правде" под названием "Моей матери", однако со строфическими нарушениями (вместо бейтов-двустиший, свойственных газели, строки распределены четверостишиями) и рядом разночтений с текстом перевода 1955 года. Публикация перевода "Газеллы" сопровождена словами Анны Ахматовой: "Гонорар за перевод этого стихотворения прошу перевести в фонд помощи женам и детям героического испанского народа, мужественно борющегося против фашистов за свободу и независимость своей страны". Сам факт публикации этого перевода примечателен тем, что Чаренц готовил в 1936-1937-х годах свой первый сборник избранных произведений в переводе на русский язык, который, однако, так и не вышел в свет в те годы.
Сохранился также текст открытки Чаренца Игорю Поступальскому, которую тот переслал Ахматовой. При встрече с Поступальским осенью 1936 года Ахматова сообщила, "что открытку она получила и была ею обрадована", Чаренц написал открытку на русском языке - вот ее текст:
"Уважаемый Игорь!
Я очень благодарен тебе за то, что ты привлек к переводу моих вещей Анну Ахматову. Для меня переводы этой большой, давно мне известной русской поэтессы - большая радость, тем более, что они как будто очень верны? Пожалуйста, при случае передай ей мою благодарность. Я и сам написал бы ей, да пока как-то неудобно. Спасибо!
Егише Ч.

Любовь и жизнь моей бабушки Чаренц Изабеллы Мовсесовны,жены великого армянского поэта Чаренца Егише Абгаровича.часть 1

armancharenz — Tue, 23 Sep 2008 12:57:15 GMT

Солнце горело, самосжигаясь в своем же огне, как яркое сердце поэта, стоящего подле него на горном склоне. Красное солнце разбрызгивало по облакам и скалистым изгибам алые лучи, точно капли теплой последней крови. И эта кровь мешалась с пылью дорог, растворялась в гордой журчащей реке, окрашивала древний арочный каменный мост.
Сердце Егише билось, как надтреснутый колокол, предчувствуя большую надвигающуюся беду. Восхождение сюда, где открывался лучший вид на Арарат, показалось ему длинною в жизнь, в целый век! Сколько передумал он! Сколько вспомнил!
На заходящее солнце смотреть было совсем не больно. И он смотрел, пока капля заката не проникла в его грудь, затрепетав багровой птицей. Ему хотелось упасть и целовать последние золотящиеся следы солнца на влажных угодьях пашни...
Изабеллу мучило то же предчувствие. Бесцельно мотаясь по просторному дому, она то глядела на уходящее солнце в большие окна, то расчесывала дочуркам волосы, то подходила спиной к персидскому ковру и гладила его руками, закрыв большие печальные глаза.
Зачем он не послушал ее? Зачем отдал в печать последние стихи?
- Молчи, женщина!- был ответ.
Чем окончилась эта опасная поездка к Сталину?
Егише Чаренц всегда был непреклонен. Язык народа. Его сердце. Его гордость.
Жена Чаренца Изабелла не знала, что делать ей, молиться или рыдать. Губы цвета перезрелой вишни дрожали. В глубине чернеющих глаз, как на дне колодца, появился страх за Егише, за дочурок, за родных и близких...
Отец Изабеллы до революции привозил из Ирана коконы тутового шелкопряда. Фабрика процветала. В Баку коконы гусениц раскручивали, превращая их путем, по тогдашним временам, самых специализированных технологий в превосходные шелка. Богатый нефтяной город охотно пользовался услугами ателье шелковой фабрики деда. Мать Изабеллы Анна была самой красивой манекенщицей. И сын фабриканта влюбился в нее. Так Изабелла появилась на свет. В 1913 том, когда ей было три года, караван, везший очередную партию товара из Ирана, разграбили. Отца убили.
Еще один мощный удар нанесла по семье революция. Деда раскулачили. Вдовствующая Анна, бывшая манекенщица, не утратившая редкостной красоты, вышла замуж за ереванского издателя, начальника типографии.
Сестра Анны забрала Изабеллу в Москву. И девочка поселилась в Армянском переулке. В этом доме сейчас находится армянское посольство, а тогда жили армяне, средние и зажиточные. В основном интеллигенция армянской диаспоры в Москве.
Здесь она пошла в школу. Закончила Статистический техникум. Поступила в институт. Русский язык стал для нее вторым родным языком. Русские обычаи " цивилизованной " Москвы корректировали законы ее жизни...
... Мать Анна больше занималась младшими детьми. Об Изабелле сжималось сердце только, когда созревал в долинах Еревана черный терпкий виноград, отсвета ее милых глаз. И еще весной, когда женщины собирали с лозы первые листья-пасынки для далмы, на каждом кистевом обрезке. Эти листья были нежные. Они вырастают быстро. Как чужие дети. Их укладывают в бочки, пока они мягкие. В дальнейшем лист винограда черствеет, а эти первые так напоминали ей чем-то нежную Изабеллу...
Последние дни декабря 1925 года в Москве были омрачены прощанием с Сергеем Есениным. К Московскому Дому Печати ( ныне Центральному Дому Журналистов на Суворовском бульваре) потянулись друзья, близкие и принимающие поэзию Есенина, чтобы почтить его светлую память.
Техникум гудел. В тетрадках девчонки переписывали его стихи. В печати прошли официальные версии о самоубийстве. Но над телом произвели отпевание по всем законам христианской церкви. В кулуарах шушукались, что самоубийц не отпевают, и что причина смерти совсем в другом. Даже смерть Ленина год назад не была для Изабеллы столь загадочной и безысходной.
С сокурсницами пришла она на Ваганьковское кладбище на следующий день после похорон. Леденящий ветер сбивал их с ног. Но каждая прочла здесь любимые стихи поэта.
" В том краю, где желтая крапива,
И сухой плетень,
Приютились к вербам сиротливо
Избы деревень...
Там в полях, за синей гущей лога
В зелени озер
Пролегла песчаная дорога
До сибирских гор..."
Ветер цеплялся за одинокие кресты, выл и бесновался среди каменных плит. Испуганный, охваченный смертельной дрожью, он бежал от кладбища и, как заблудившийся в городе зверь, бросался на вывески, снова и снова рождаясь среди могил, срывал клочьями снег и гнал его в разные стороны обезумевшим стадом.
Изабелла вздрагивала, когда он поворачивал вспять к свежей горке земли и с неистовством разрывал ее зубами.
Первый раз в Ереван пригласили ее в двадцать шестом.
Поезд, набитый доверху старухами, тюками, беспризорниками, напоминал лохматую пыхтящую гусеницу. В купейных вагонах устроились "нэпманы" и " недорезанные буржуи".
Изабелла и тетушка, оберегающая ее целомудрие, занимали верхнюю и нижнюю полку. Приоткрыв окно, девушка подставляла лицо свежему ветру, радуясь, что ее страна так велика, что вызрел на полях хлеб.
На станциях тетки совали в вагон кулечки с вареной картошкой, солеными огурцами, семечками. Дальше на юг появились яблоки и другие фрукты.
Страна розового туфа уже пять лет была Советской. Страна - сказка. Страна - мечта. Армения. Ровесница цивилизаций древних греков и римлян.
В окна поезда можно было разглядеть древние арочные каменные мосты, благородные камни у храмов, возможно сохранившиеся со времен Урарту, когда Армянское государство в период расцвета простиралось от Каспийского моря до Ливии.
Живя в Москве, Изабелла брала в библиотеке и жадно читала все, что касалось ее корней, и о древнейшей библиотеке Эчмиадзин, вырубленной в скалах, и об армянской Григорианской церкви, ответвления ранних христиан, когда не было еще деления на православных и католиков, и о победах Красной армии над Дашнакцутюном Орджоникидзе, Кирова и Самурского. А теперь с любопытством поглядывала на гору Арарат, откуда по легенде голубь принес Ною в ковчег оливковую ветвь.
Среди галдящих многочисленных родственников на вокзале она ощутила привкус солнца во всем, в разомлевшей траве, в иссушенной пыли, в отблесках белых льдов горных вершин. И розовые небеса, как сны, отражались в розовом туфе зданий.
- Я дома, - первое, что подумала Изабелла.
Мать глядела на нее, будто не узнавая. То отходила далеко, прищуриваясь, то приближалась совсем близко, будто не признавая себя в дочери. Открыв увесистую крышку сундука, стала на колени, доставая необыкновенной красоты наряды из тонких тканей, которые можно было продеть в кольцо.
- Это все твое, дочка. Твое приданное.
Изабелла подошла и тоже опустилась рядом с матерью, разглядывая разноцветье одежды. Больше всего ей понравились крепкие лаковые босоножки, переплетенные впереди с печатями завода "Кождеталь".
- Одень, улыбнулась мать, ласково прижав ее лоб к губам.
Обувь пришлась в пору. Но на каблуках Изабелла никогда не ходила, поэтому чувствовала себя неловко.
- Иди свободно, - учила мать, - голову держи так, как будто на ней стоит кувшин с водой. Иди след в след. Лицо вперед гордо! Взгляд приспусти вниз, как будто хочешь что-то сказать. Мужчине в глаза не гляди. Они от этого дуреют. А ты у меня такая красавица! Распустилась, как жасмина цветок в летнюю ночь...
С заходом солнца жара спала. Вечер литераторов собирал гостей. Отчим пригласил Изабеллу на этот литературный праздник, и теперь гордо вел ее под руку, как будто это была его родная дочь.
А похвастаться действительно было чем. Большие умные, точно удивленные глаза на ангельском личике раскрывались на все в неописуемом восторге юности. Точеные крылья носа чувственно вздрагивали, когда Изабелла говорила. Черные брови взлетали изгибами ласточки. А эта кожа! И нежный овал лица! И милый трепет мягких свежих губ...
Концерт вылился в длительное шумное застолье.
Во главе стола восседал председатель союза писателей Армении Егише Чаренц. Собрались не только литераторы, но почти вся творческая интеллигенция Еревана. И именно здесь, на неофициальной части, читали поэты свои последние стихи, пели новые песни композиторы, велись литературные споры.
Анна с удовлетворением наблюдала, что е уроки не пропали даром. Изабелла, чувствую на себе многочисленные восторженные взгляды, была безупречной. "Трудной" обувью овладела так, точно всю жизнь ходила по подиуму след в след, не глядя в глаза и улыбаясь, как дети улыбаются в ожидании счастья. На белоснежной коже вспыхивал яркий румянец, когда кто-нибудь приглашал ее танцевать.
Анна не могла не заметить так же, как Чаренц пристально следит за ее дочерью...
- Как тебя зовут? - спросил ее Егише.
- Изабелла.
- Ты еврейка?
- Почему Вы спрашиваете?
- Это не армянское имя. Так зовут девушек в Италии. Во Франции. По-французски Бель - значит красавица.
- Когда я родилась, виноград входил в силу. Изабелла - это сорт винограда.
- Я знаю..
Они плыли в своем первом танце. Егише смотрел на опущенный взгляд Изабеллы неотрывно. Ему казалось, если он оторвет взгляд, то упустит что-то самое важное, самое замечательное в своей жизни. Так на женщин он не смотрел никогда, даже на свою первую жену Арпиник, которая умерла при родах.
- Ты красивая.
Изабелла пожала плечами, зардевшись как маков цвет. Егише стал читать ей стихи о том, как она ему нравится, о женском очаровании, надеясь пробудить в девушке взаимность.
- Скольких женщин этими стихами Вы свели с ума? - спросила, выслушав, Изабелла и вдруг искристо взглянула в глаза знаменитого поэта. Глянула так неожиданно смело, что Егише пробила дрожь. Подумать только! Девчонка! Да уж, воистину, и это он мог пропустить!
- Где научилась ты так смотреть?
Но тут танец кончился, оставив вопрос без ответа.
Пока Изабелла не уехала в Москву, Егише стал частым гостем в доме начальника типографии.
- Что будем делать?- спрашивала Анна у мужа, когда Изабелла уходила к себе в комнату.
- Егише - известная личность!- уклончиво говорил тот.
- Прохвост! Наркоман! Вскружит девчонке голову! Ох, я как-нибудь все ему скажу! Он же старик для нее!
- Ну почему же...Возраст Иисуса Христа.
- Тоже мне, святой нашелся!
- Погоди, мать, не шуми. Егише вхож в любой дом. Председатель союза писателей. По заграницам ездит. С Москвой у него прекрасные связи. Своя квартира в центре, на Ленина 17, возле Оперного театра... Это честь для нас. Ведь выбор у него огромен. Девчонки пачками на него виснут. А он нашу Беллу присмотрел.
- Не знаю, - говорила мать, - не нравится мне все это.
Изабелла собиралась в Москву. Давая сестре последние напутствия, мать заворачивала далму в дорогу, укладывала в сумки подарки для московских родственников, когда Егише вошел с охапкой белых роз.
- Я хотел тебе сказать...- начал он так, словно в комнате кроме Изабеллы не было никого, а может быть, он никого и не видел.
- Не надо, Егише...
Мать с сестрой понимающе вышли.
Он подошел близко, напряженно ища ее прямого взгляда. И она взглянула так же, как и в первый раз, улыбающимися глазами.
Виноградное терпкое вино забилось в крови Егише, он сжал зубы, чтобы сдержать себя в порыве страсти.
- Наши встречи, - мягко сказала Изабелла, как говорят больному, - я каждый раз как будто стираю резинкой. Между нами ничего быть не может.
- Стираешь? - скрутил обиду в кулаки Чаренц, но природа взяла свое. Он сгреб ее, маленькую, беззащитную в охапку, и потом, как в омут с головой нырнул в прохладу волшебных губ, прижался к ней с нежной силой и не дышал, пока Изабелла не устала биться в его руках перепуганной рыбкой.
Он не писал ей писем. Он приехал сам.
- Ты не разучилась говорить по-армянски, Бель?- встретил он ее со стайкой девчонок возле подъезда, по привычке ни на кого кроме нее не обращая внимания.
Изабелла разрумянилась от быстрой ходьбы. Среди подружек она одна не пользовалась косметикой, так ярко одарила ее природа.
- Кто это? - кокетливо посыпались их вопросы.
- Это мой друг...
- Друг?- опять вспыхнул Егише, посчитав это чуть ли не обидой, но тут же взял себя в руки, а по-армянски сказал, точно прожурчал ручейком, - я только надеюсь когда-нибудь стать тебе другом.
В доме тетушки их уже ждали. Долго ели и пили. А, когда угомонились, и Егише предложил ей пройтись по вечерней Москве, она с удовольствием согласилась, выстраивая в уме свой отказ этому симпатичному, но совсем чужому для нее человеку.
Запах шиповника напитывал воздух, как настой. Он некоторое время шел молча, сведя две упрямые черточки на переносице. Потом развернул ее и спросил:
- У тебя есть кто-нибудь?
- Нет- не задумываясь ответила Изабелла. Ей было его уже почти жалко, и, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, она стала читать ему стихи Есенина, какие переписывала когда-то в тетрадку...
"Затерялась Русь в Мордве и Чуде,
Нипочем ей страх.
И идут по той дороге люди,
Люди в кандалах...
Незаметно они дошли до набережной.
- Есенин? - спросил он.
- Да, - удивилась Изабелла, Есенина тогда знали немногие.
-"Я одну мечту скрывая нежу,
Что я сердцем чист,
Но и я кого-нибудь зарежу
Под осенний свист..."- продолжил Егише,- Ты, - помолчав, добавил он, - тогда сказала, что стираешь наши встречи словно ластиком...
- Когда? Я не помню…
- Помню я...
Он достал из кармана исписанный мелким почерком блокнот.
- Ты сказала, что стираешь наши встречи, Изабелла. Попробуй-ка стереть вот это...
И он стал читать. Это были стихи. Его стихи. Стихи без перевода. На армянском они звучали мягко и сказочно, вторя плеску волн Москвы реки. Каждое слово, как поцелуй, нежно присасывалось прямо к сердцу. Стихи были посвящены ей, Изабелле. И только ей. Закрыв глаза, девушка слушала, точно пила волшебный смысл родного языка, уходя в необратимый водоворот красоты души гордого поэта, который, волнуясь, ей первой, ей одной, посреди чужого города, дарил самое дорогое, что у него было - свою душу.
Глаза Изабеллы блестели, как речная вода, отразившая тысячи звезд и Млечный путь. Так потрясающ был его мир, которым он щедро раскинулся перед нею.
- Мне даже неинтересно знать, - говорили его стихи, - любишь ли ты меня. Нам хватит на двоих одной моей любви. Даже, если ты скажешь "Нет", я все равно буду любить тебя, мой восторг, моя радость, мое вдохновение...
- Я скажу "Да"! - невольно слетело с губ Изабеллы.
"А может быть и вправду он неуязвим?"- думала Изабелла, - " Может и вправду не стоило мне встревать? Чьи же это были стихи? Их прочел неизвестный поэт на последнем вечере, так выразительно на нее посмотрев, как будто говорил все слова лично для нее, зародив подозрение и тревогу. Это прозвучало, как угроза, как предупреждение судьбы..."
Женщина открыла книжный шкаф. По всей вероятности она уже когда-то читала что-то подобное у Лермонтова. Ну вот же, конечно, это Лермонтов!
Нервно листая страницы, нашла то, от чего книжка задрожала в руках:
" Не пощадит молвы коварное гоненье
За каждый сладкий час и сладкое мгновенье
Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.
Мне грустно, потому что весело тебе..."
- Где же ты, Чаренц?
Его шаги она угадала еще с улицы. Вышла взволнованно навстречу. Егише прошел мимо нее, не поздоровавшись, на второй этаж, отделанный китайским шелком.
Изабелла глядела в полуоткрытую дверь, как муж собирал бумаги и рукописи, что-то сжигал, что-то откладывал в стопочку на столе.
Она отпустила служанку, сама на кофемолке измельчила кофе, приготовила и принесла Чаренцу на золоченом подносе.
Тревожно войдя к нему в кабинет, остановилась подле него, нервозно перекладывающего какие-то документы.
- Что случилось?- спросила она.
- Отстань!
Резко обернувшись, он ударил по подносу рукой, и кофе обрызгало ей лицо.
Чаренц поймал ее за руку уже у выхода.
- Погоди!...Прости!...Вот это надо спрятать. Прямо сейчас.
Земля была сухой и теплой. Выкопав небольшую ямку, Изабелла бережно уложила в нее завернутые в кусок материи рукописи, точно мертвого ребенка.
Наскоро набросала на них земли, разровняла ладонями.
В слезах дрожала обида. Он не послушал ее тогда. Изабелла чувствовала себя виноватой, за то, что не смогла убедить его. Значит, не хватило в ней той женской силы, того сдерживающего начала.
Пять лет они жили счастливо. Болгария. Румыния. Званные вечера. Скульпторы. Писатели. Поэты. Как сыр катается в масле. Так они жили с Чаренцем. Не смотря на всю вспыльчивость и нервозность, Егише очень любил ее и дочек. Последнее опубликованное стихотворение можно было рассматривать двояко, с подтекстом и без подтекста. Но умело сочиненный донос завистников раскрывал произведение Чаренца совсем в ином ключе. Опасная стезя критиковать власть могла вылиться во что угодно.
Этой жаркой ночью ее пробивала дрожь, как от леденящего ветра Ваганьковского кладбища. Страх стучал в висках и только усилился, когда Егише вдруг сказал:
- Все! Собирайся! Поехали!
- Куда?
- На Севан.
- Как? В ночь?
- Я сказал, поехали!- вскричал Чаренц.
Глаза его метали молнии. Кулаки сжимались. На скулах играли желваки.
-Собирай детей!...
Варпет - так называют в Армении больших настоящих мастеров своего дела. Варпетами остались в памяти народный художник Мартирос Сарьян, писатель Ованес Туманян. Варпетом поэзии был Егише Чаренц. Он чувствовал это, как может чувствовать человек свой талант. " Талант не пропьешь", не прокуришь и не прогуляешь. Талант нельзя купить. И даже нельзя украсть. Он генетически вдруг проклевывается один из тысячи, напитываясь силою всех предыдущих поколений. И рожденный с талантом похож на рожденного в рубашке. Но счастье ли это?
Как радостно принимал он новые веяния! Какие писал стихи! Поэмы! В цикле " Жертвенный огонь", созданный после вступления в партию, воспевал он героику революции. Сборники "Эпический рассвет" и "Книга пути" воплощали ее образ...
Почему же так тяжело смотреть ему в окна старинного храма, точно в пустые глазницы смерти? Или вечности? Что упустил он? Что сделал не так?
Машина везла их на Севан. Дорога извивалась полями, синела впереди у скалистых изгибов.
Глядя на древнейшую гору Арарат, оставшуюся теперь там, за кордоном, ее белоснежную вершину, он точно вбирал в себя сны, покинувших землю предков, принимая их как запоздалое наследство.
На озере уже чернела ночь. Гребень гор волнистой линией светился на густо-синем фоне неба. Вершина святой горы прозрачно-лиловым облаком плыла в этой синеве между небом и землей, между прошлым и будущем.
Хотелось сесть за рабочий стол и написать о бархатных горах и черном спящем озере, неподвижным зрачком следящим за движением вечных звезд.
Эту ночь он почти не спал, подходил то к Анаиде, то к Арпиник, любуясь их невинностью. Прислушивался, как беспокойно постанывала во сне Изабелла, разговаривая с Богом жалобным бессловесным языком беззащитного младенца.
Грудь Егище теснило от скорби. Сможет ли он защитить ее, свою любовь, своего лучшего друга?
Солнце просыпалось торжественно и церемонно. Рождаясь где-то там за краем света и тьмы, вызолачивало дальние горы, разделив небо и землю, отразившись дальними всполохами в спокойном озере. Наконец весь хребет стал лишь прозрачно-фиолетовой тенью. В утреннем поле было еще прохладно. Еще не тревожил, не властвовал зной. И вот взошло Оно, неумолимое и горячее, как будущее восходит над нами.
Егише торопился поймать ну хоть еще одну рыбину.
Но рыба, похоже, из глубины тоже наблюдала за рождением дня. Озеро точно повернуло черную сторону ночи и стало вдруг алым. Все это напоминало Егише накидку палача, одетого в черный плащ с красной подкладкой, чтобы на нем не было видно крови.
Звенящая жаркая тишина накалялась. Он ждал. И боялся того, чего ждал.
Он не услышал, а угадал приближающуюся машину. Чаренц знал, что приехали за ним.
Зачем-то выбежала Изабелла с Анаидой на руках. Инстинкт сохранения диктовал ей защитить семью с помощью ребенка. Ведь для армян весь смысл жизни состоит в детях. Она держала Анаиду, как икону перед завоевателями.
- Егише Чаренц? - спросил маленький человечек в вороненой кожаной курточке, что вылез из машины первым. Его крошечные ножки казались игрушечными в начищенных до блеска сапогах. Он шел, точно подпрыгивая, как ходят, выпрямляясь, маленькие люди, стараясь быть выше и значительнее.
- Да, - сощурил свысока Егише на него умные усталые карие глаза. Отложил удочку. Выпрямился во весь свой рост. Глянул с достоинством и гордостью за свое названное имя.
- Настоящая фамилия Согомонян?- издевательски продолжал человечек.
- Да...
Изабелла замерла. Где-то в доме заплакала Арпик.
- Пройдемте...
Чаренц в последний раз окинул взглядом озеро и горы, остановил движением руки метнувшуюся к нему Изабеллу и покорно сел в машину.
С Севана его забрали прямо в ереванскую тюрьму. Забрали, как "врага народа, активно выступающего в печати против Советской власти". Сфабрикованный "друзьями" донос о том, что Чаренц внешне высказывал недовольство, митинговал в народе и прочее, возымел свое негативное действие.
Изабелла приходила в тюрьму, чтобы принести передачу, забрать для стирки одежду. К политзаключенным не пускали. " От сумы да от тюрьмы не зарекайся"- напомнила в первый раз мудрая пословица.
Так рай превратился в ад. Или ее величество Судьба надела плащ наизнанку. Родственники избегали ее. Друзья перестали здороваться.
А в середине ноября вдруг выпал снег. Померзла вся хурма. В Ереванской долине было еще тепло, но чуть выше в горы уже пришел холод, долгий, неотвратимый, жестокий, как сама жизнь.
Деньги кончились. Прислуга давно ушла. Изабелла с детьми жила теперь на кухне, потому что большой каменный дом отапливать было просто нечем.
На белой рубашке Егише, принесенной в последний раз из тюрьмы, и замоченной в теплой воде, вдруг появились буквы, написанные химическим карандашом:
" Изабелла! Мне не выйти. Спасай себя и детей!"
Рубашка выпала из рук в белую мыльную пену. Слез уже давно не было. Осталось лишь одно лихорадочное биение сердца и страх, от которого некуда было деться все эти три страшных месяца. Куда? Куда ей бежать? Как спасаться? Если при обыске она подписала бумагу о невыезде? Да и на какие средства? Может быть, продать ковры?

Любовь и жизнь моей бабушки Чаренц Изабеллы Мовсесовны,жены великого армянского поэта Чаренца Егише Абгаровича.часть 2

armancharenz — Tue, 23 Sep 2008 12:47:32 GMT
" Слезами и тоской заплатишь ты судьбе,
Мне грустно, потому что весело тебе..."
Кто же этот "доброжелатель", которому счастье Чаренцев застило глаза?
Но Изабелла не знала, что это было всего лишь Горе, а настоящая Беда ждала впереди.
На четвертый месяц "вороны" забрали и ее.
- Ваш муж - враг народа. Подпишите, что это так. И Вас отпустят. Подумайте. У Вас есть время...
...Есть в жизни ценности, которым нет цены. Изабелла сидела в одиночной камере и решала извечный вопрос - кто она, и зачем пришла в этот мир?
На ум приходила одна легенда Василия Мировича, подпоручика Смоленского полка, пытавшегося когда-то освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана VI , и казненного за это.
" Отдай мне самое дорогое, и я вылечу тебя, - сказала добрая волшебница маленькой птичке, которая лежала на пустынном морском берегу и умирала. Кровь быстрыми каплями выступала из раны на ее груди и падала на белый песок, унося жизнь из маленького тела.
" Самое дорогое - это жизнь, - подумала птичка. - Не стоит ли Доброй волшебнице брать от меня жизнь, которую она сама дает мне? Добрая Волшебница, верно, шутит."
И взглянув на нее потухающими глазами, птичка прошептала:
- Хорошо, вылечи! Отдам тебе самое дорогое.
Волшебница дотронулась своим жезлом до ее ранки - ранка зажила, и птичка радостно встрепенулась, ожившая и здоровая.
- А теперь отдай мне твои крылья! - сказала Волшебница.
- Нет! - сказала птичка, вздрогнув, - Нет! Ни за что!
- Разве они не самое дорогое для тебя?
- Потому то я не могу отдать тебе их! - тихо прошептала птичка. - Сделай лучше так, чтобы я умерла. Лучше не жить совсем, чем жить и не летать.
- Лети, - сказала Волшебница, - я не хочу твоей смерти. Но помни, что самое дорогое всегда дороже жизни..."
...Изабелла конечно знала, что Егише - не враг народа. Но кому что докажешь? Она - лишь слабая женщина. Лишь маленькая израненная птичка. Она - лишь строчка в протоколе, которую поставило перед выбором непростое сталинское Время.
"Если я откажусь от него- я и мои дети останутся живы. Мир прейдет в наш дом. Может быть, вернется благополучие. Помогут родственники..."
Дети - было самое дорогое для нее. Самое-самое! Как и для всех армян. За ребенка, за его волосок, за тревожный крик Изабелла, как волчица, готова была в любое время разодрать зубами на куски любого. За них, не задумываясь, отдала бы она свою жизнь. Как-то Чаренц спросил ее, если бы она встала перед выбором, за кого бы отдала жизнь, за него или за детей.
- За детей - да! За тебя - нет!, - ответила честно Изабелла, гордо глянув на любимого, угадывая, не обиделся ли он.
Он не обиделся. Понял. Есть закон жизни, который выше любви.
А теперь...
Поймут ли они, когда вырастут, что мать отказалась от своих крыльев, ради их жизни?
Нет! Гордость крови, Сила Таланта, Истина оказались сильнее инстинкта продолжения рода. Внутреннее Благородство диктовало пойти на Страх. Бросить вызов Несправедливости. Это высшее проявление Любви не только к мужу, но и ко всему народу необъятной Родины, Культуре Есенина, Мировича, древней горе Арарат, ...к своим детям...
- Я не смогу это предать,- поняла Изабелла.
- Раз Вы не подписываетесь, значит Вы - соучастница, а стало быть тоже враг народа.
...Полгода в одиночной камере Ереванской тюрьмы просеивали как через сито воспоминания.
Изабелла не видела даже неба. Не слышала ничего кроме скрежета ключей и редкого разговора тюремщиков.
Егише сидел в такой же одиночке, только в другом краю тюрьмы. Больше они не виделись.
Она вспоминала стихи Чаренца, посвященные ей, и не могла вспомнить. На ум приходили те, что часто передавали по радио и печатали в газетах, о Ленине, о партии, о самой лучшей на земле Советской власти. Но с особой горечью возвращала память Есенинские строки
" И меня по ветряному свею,
По тому ль песку,
Поведут с веревкою на шее
Полюбить тоску..."
Ее гордость и боль, помноженные на страх, подружились между собою и забились глубоко внутрь глаз, на самое донышко недосягаемым затравленным зверьком.
- Раз Вы не подписываетесь, значит Вы - соучастница, а стало быть тоже враг народа.
...Полгода в одиночной камере Ереванской тюрьмы просеивали как через сито воспоминания.
Изабелла не видела даже неба. Не слышала ничего кроме скрежета ключей и редкого разговора тюремщиков.
Егише сидел в такой же одиночке, только в другом краю тюрьмы. Больше они не виделись.
Она вспоминала стихи Чаренца, посвященные ей, и не могла вспомнить. На ум приходили те, что часто передавали по радио и печатали в газетах, о Ленине, о партии, о самой лучшей на земле Советской власти. Но с особой горечью возвращала память Есенинские строки
" И меня по ветряному свею,
По тому ль песку,
Поведут с веревкою на шее
Полюбить тоску..."
Ее гордость и боль, помноженные на страх, подружились между собою и забились глубоко внутрь глаз, на самое донышко недосягаемым затравленным зверьком.
Проснувшись утром от холода, Анаида как всегда позвала маму. Но та не отзывалась. Тогда, сидя в кроватке, Анаид стала звать ее громче и требовательнее. Проснулась Арпиник, ее старшая сестра.
- Пойдем. Вставай, - сказала Арпик.
Одев Анаиду, как смогла, Арпик повела ее искать мать по пустынным комнатам большого дома. Осматривая дом от подвала до чердака, дети не переставая, кричали:
-Мама!
Но мать не отзывалась.
Тогда они заплакали, как плакали, если мама долго не приходила. Но и это не помогло. Долго и выразительно рыдая, они всхлипывали, бесцельно бродя из комнаты в комнату. Ненадолго успокаивались и начинали реветь снова.
Наконец, они устали и стали выжимать из себя плач насильно, вжившись в роль. Но это надоело еще быстрее.
На окошко сел расхристанный воробей и бравурно чирикнул. Арпик залезла за толстую портьеру, впустив в комнату переливающиеся лучи ереванского солнца. Анаид тут же хвостом прилипла к Арпик.
Воробей чирикнул еще раз и улетел.
Сестры глубоко вздохнули. Плакать больше не хотелось. Хотелось есть.
-Давай играть в "Дочки-матери", - сказала чернобровая Арпик, ей было уже четыре с половиной года.
-Угу, - согласилась Анаид.
- Пойдем есть!
-Дём!
Они вернулись на кухню. Арпик подвязала младшей на два года Анаиде салфетку и стала кормить вареной рыбой, очищая от косточек, как делала мать.
-Поела?
-Да.
-Вкусно?
-Да.
- Говори "Спасибо"!- учила Арпик.
- Сибо!- отвечала Анаид.
Они допили из кувшина молоко. И Арпик разделила последнюю лепешку на три части. Одну часть она оставила матери.
- Теперь пойдем гулять!- скомандовала Арпик.
-Дём!- согласилась Анаид.
Арпик давно хотелось выйти на улицу без взрослых. Ей хотелось увидеть, что находится там, за поворотом улицы, за глинобитными домами, за полосой трамвайной линии. Но Анаид боялась уходить далеко от дома. И Арпик, помня наставления матери, не терять сестру из вида, все время держала ее в поле зрения.
Возле дома они гуляли долго, до темноты, но мать не пришла.
Тогда они легли прямо на трамвайных путях и уснули.
Они спали так крепко, что утренний гудящий и звенящий трамвай даже не пробудил их.
Перепуганный водитель остановил машину, глубоко вздохнул, глядя на брошенных детей, бережно взял их на руки и перенес в безопасное место. И они не проснулись, только всхлипывала, прерывисто дыша во сне Анаида.
На следующий день они бродили возле дома, зовя мать, но уже не так настойчиво. Сердобольные соседки приносили прямо на камни мостовой в мисках еду и оставляли украдкой, боясь , что и их загребут в ЧК. По той же причине не приходила и бабушка Анна, так своеобразно решив этот вопрос. По Еревану прошел слух, что дети Чаренца спят зимой на камнях и их кормят из миски, как собак. Но и тогда Анна не смогла их защитить.
Через месяц дети, истощенные и притихшие попали в интернат. Открытый дом разграбили соседи. Утащили дорогую посуду, редкие персидские ковры, книги. Не посмели только снять со стен фотографии Чаренца и его жены Изабеллы, да еще содрать китайский шелк...
Зимы и весны проходили где-то там, за стенами.
" Я про чужую боль пою, а мне мерещится, что про свою..."- возвращало время ей стихи Чаренца. Нет. Он чувствовал ее, свою боль, через чужую, через будущую боль Изабеллы. Он пел именно про свою боль, бедный Егише.
В Армении в долинах по-прежнему женщины по весне собирали листья для далмы. Ненужные листья первого кистевого среза. Так срезало время ненужных людей. Ненужными этой стране набивали чиновники тюрьмы, как бочки для соления.
Изабелла уже не удивлялась, откуда же такое количество политических. Чтобы не сойти с ума, она мучительно вспоминала обрывки стихов Чаренца, выцарапывая их на стенах. Иногда память возвращала целую строчку, иногда только яркий образ, но иногда одно лишь слово. Одно лишь слово порою помогало ей выжить в суровых застенках.
" Нас не понял никто, и смешило людей
Наших пристальных глаз голубое свеченье"...
" Ведь от тебя , смеющейся, огни..."
"Весь растворясь в любви, я пестовал тоску..."
"И прохлады отрада касалась лица,
Целовала, как любящая, без конца..."
" Вся душа твоя - грусть,
Блеск далекой звезды..."
Она понимала теперь, что это нельзя стереть ластиком. Как он был прав!
- Вы жена Чаренца?
- Да.
Врач разглядывал папку с ее личным делом.
- Какой у Вас срок? На какой стадии?
- Почти половина. Пять лет.
- Я попрошу, - сказал он тихо по-армянски, - чтобы за хорошее поведение одиночную камеру тебе заменили на поселение, дочка...
Так в январе 1941 года Изабелла была переведена в Карагандинский гулаг, описанный в свое время Солженицыным.
Местечко называлось Каркаралинск. Бедолаг погрузили на ЗИС-5 и повезли. Спастись в тридцатиградусный мороз в открытом кузове помогло верблюжье одеяло, которое подарил ей врач армянин. Укутавшись вместе с подругой Руфиной, женой бывшего председателя Ленинградского исполкома, в это одеяло, они с трудом могли согреться. На остановках охрана проверяла, не замерз ли кто до смерти, и трупы скидывали прямо за борт в обочину.
В Каркаралинске опять помогли армяне. Вывели за зону. Благодаря своему образованию, Изабелла попала на узел связи. С вечера до утра она находилась в камере. А днем работала.
О начале войны Изабелла узнала первая в Каркаралинске, потому что на узле связи работали и за кассира, и за переводчицу и за телеграфистку.
- Девушка! Соедините! Ало! Девушка! Черт! Опять прервали.
- Что? Никак?- Изабелла пыталась соединиться с центром, не глядя на Григория. На улице мела пурга.
Она чувствовала, что нравится ему. Она почувствовала это сразу.
Связь срывалась. Изабелла нервничала. Наконец дозвонилась...
-Подождите в течение часа, - сказала она.
Григорий не смог скрыть радости, что в течение часа останется здесь, в теплом узле почтовой связи рядом с Изабеллой. Он знал про нее уже почти все. Что она жена Егише Чаренца. Что отбывает ссылку, как политзаключенная...
Что-то неземное тянуло его к этой женщине. Что-то космическое. Ее карие лучистые глаза с грустными веками, точно арками мостов над темными озерами, где опрокинуты волшебные звезды. Да! Именно такую женщину мог любить знаменитый поэт! Григорий сам едва не становился поэтом, когда заходил на почту.
- Григорий Суренович, а Вы только ветврач, или людей тоже лечить можете?
- Конечно могу. Человек мало чем отличается от животного.
- Интеллект - это мало?
- Попала в десятку. Кипяток есть?
- Найдется, - Изабелла поставила на печурку чайник.
Григорий вызволил из кармана припасенную заранее банку тушенки, несколько кусочков сахара, пряники...
- Что Вы! Что Вы! - запротестовала женщина так, словно перед ней рассыпали груду алмазов.
- Вы очень истощены, сударыня, - твердо сказал Григорий, - я настаиваю. Ну!?
Но Изабелла, привыкшая бояться, не притрагивалась к пище, а глотала кипяточек из кружки.
-Ну, пожалуйста, - мягко пододвинул к ней еду Григорий, - пожалуйста, - и сам забросил в ее кружку кусочек сахара.
-Вы меня как белку приручаете?- улыбнулась Изабелла.
- Да, Изобелочка, - пошутил Григорий.
Зазвонил телефон.
-Ало! - подбежал к нему Григорий, - Да! В районе Каркаралинска эпидемия! Да! Камеры для сжигания скота готовы...И душевые для дезинфекции населения тоже...Нет...Народ совершенно не слушается. Нужна поддержка. Нет. Добровольно не идет. Да. Хорошо. Добро.
Обрыв связи.
- Спасибо, - сказал ей Григорий.
- Спасибо Вам, - ответила Изабелла.
- Убери это, оставь себе, - показал он на продукты.
- Нет, ну что Вы…
- Я сказал - оставь! Все. Пока. Я еще зайду...
Григорий Суренович Ованесян закончил Ветеринарную Академию в тридцать шестом с золотой медалью. С тех пор работал ветврачом.
Во время войны его назначили начальником отряда по локализации инфекционных заболеваний. Среди населения бытовала высокая завшивленность, тиф. На диких степях Каркаралинского округа обитали в основном неграмотные чабаны. Их раздевали, сгоняли в пропарочные душевые камеры для дезинфекции. Частенько эта процедура проходила с милицией.
Сюда он попал из-за эпидемии. И каждый день приходил на узел связи, докладывать в центр о ходе операции по борьбе с инфекцией.

Любовь и жизнь моей бабушки Чаренц Изабеллы Мовсесовны,жены великого армянского поэта Чаренца Егише Абгаровича.часть 3

armancharenz — Tue, 23 Sep 2008 12:43:57 GMT

Население добровольно не шло. Требовались силы для поддержки. И Григорию пришлось обратиться к начальнику лагеря за помощью. Так он подружился с его замом, который в то время был без ума от Руфины. Так он узнал подробности про Изабеллу.
Отряд получал специальный паек, естественно отличающийся от лагерной скудной пищи. В него входили и сахар, и масло, и манная каша, которая была в те голодные времена на вес золота.
И наши "джентльмены" стали подкармливать девчонок. Сначала из-под тишка, потом все настойчивее. Изабелла и Руфина заметно поправились, похорошели от такого внимания и заботы. Не то чтобы мужчины искали путь к их сердцам через желудок, а просто это было необходимо, чтобы выжить в тот момент.
Но у обоих женщин были мужья, что являло серьезную преграду для более глубоких отношений.
С помощью начальства послали сразу два запроса по разным тюрьмам. " Руфина. Не жди меня. Я – мертвец!"- пришел ответ с Колымы.
" Изабелла. Чаренца убили в 37 году. Твои дети в интернате. Анна."-пришло из Еревана.
Все ночи черны. Они похожи одна на другую. Похожи одна на другую политзаключенные. И, если есть в каждом человеке правда, то в их глазах можно узреть истину. Тем же похожи и могилы. Все они ночью сиротливы. Так сиротливы, что, стоя рядом, хочется выть. Потому что там, внутри - истина.
На расстрел везли десятка два женщин. Лагерное население время от времени отстреливали, как ненужный, заболевший язвой скот, только не сжигали, а просто забрасывали землей.
Среди этих женщин была Изабелла.
Ее должны были спасти, но она боялась, вдруг что-то пойдет не так, на карту была поставлена жизнь, и любая осечка могла привести к ее гибели.
Их выстроили у заранее приготовленной могилы.
-...ярым антисоветчикам вынесен смертный приговор...
Изабелла стояла на горке земли, которая уползала из-под ног, ей хотелось забраться повыше, но ноги непослушно уходили в рыхлую пушистую землю. Так страшно, точно земля сама хотела забрать ее, поглотить в свою ненасытную до мертвецов утробу. Земля забиралась в туфли и уже щекотала между пальцами.
Их осветили фарами машины. Отряд во главе с начальником лагеря и заместителем прицелился.
Дыхание сбивалось. Изабелла зажмурилась до резкой боли в голове. Сердце заколотилось так, точно хотело, чтобы его услышали и небо и земля, и эта равнодушная ночь, похожая на тысячи других ночей, и эта пустая сиротливая могила, и эти люди, целящиеся в него. Изабелла подумала, что так же, наверное, целились в Егише, в его пламенное сердце. А еще она мельком вспомнила, как бесновался ветер у могилы Есенина, и губы прошептали грустные безысходные строки " Языком залижет непогода прожитый мой путь..."
Раздался выстрел. Деревья задрожали, как голые дети.
Заговор осуществился. В ее соседку по несчастью выстрелило двое. В Изабеллу ни один. Но она упала в яму, точно мертвая, ждать, когда спасет ее Григорий.
Он откопал ее сразу, после того, как солдаты быстро забросали яму и уехали.
Задыхающаяся от земли, Изабелла едва не теряла сознание. Закрыв на телеге, Григорий увез ее и спрятал в Казахское селение.
Так же спаслась и Руфина.
Теперь Изабелла числилась в списке расстрелянных.
К тому времени немцы взяли Украину. Беженцы заполонили Казахстан.
Семья поселилась в селе Михайловском, затерявшись среди них.
В 1945 году у них родился сын Роман, а немного позже Руфина и Михаил.
Но тайное вскоре стало явным. Ее узнали. И конечно донесли. Григория исключили из партии, лишили должности. А Изабелла вплоть до смерти Сталина в 56-ом, и еще три долгих года не имела права выезда.
По понедельникам приходил милиционер и отмечал в журнале, что она здесь, сердешная.
Но вызрел плод времени. Еще один виток образовался на стволе жизни Земли. Ей объявили о полной реабилитации и прощении "народа".
Изабелла плакала. И не могла понять одного. За что? За что ей суждено было перенести все это?
Изабелла задумчиво замирала. Она была счастлива. Теперь она не боялась умереть. Она не боялась земли. Колеса поезда радостно стучали в такт ее сердцу. А навстречу летела страна розового туфа. Страна - сказка. Страна - мечта. Армения!
Она точно знала, что ее встретят дочери Арпиник и Анаида, которых не видела двадцать лет.
Она точно знала, что литературные и всякие прочие культурные круги поднимут газетный ажиотаж вокруг ее персоны.
Она знала так же, что откапает рукописи Чаренца и передаст их в литературный музей Еревана. Возможно, часть из них пришла в негодность, но что-то ведь должно сохраниться!
Она знала и то, что уже существует музей ее мужа в том доме, где жили они вместе, и что там прикоснется к своим родным стенам, фотографиям, книгам.
Она знала, что Егише Чаренц теперь один из любимых и популярных поэтов в ее маленькой милой Армении. И дети изучают его в школе.
Она точно знала, поезд нес ее туда, чтобы она могла умереть в Ереване, городе своих предков.